СЛУЧАЙНЫЙ РАЗГОВОР

Сообщение от банка пришло в 14:03. Экран смартфона мигнул, равнодушно высветив сумму списания. Двенадцать тысяч четыреста рублей. Очередной платеж за красную 'Мазду', которая теперь стояла под окном мертвым грузом, покрываясь слоем городской пыли и тополиного пуха. Я смотрел на эти цифры и чувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разрастается холодная, липкая пустота. Остаток на карте: три тысячи двести. До конца месяца оставалось девятнадцать дней. Я сидел на кухне, сжимая в руках чашку с остывшим растворимым кофе...

Телефон в кармане джинсов вибрировал долго, настойчиво, будто ему было больно. Я вытащил его, стряхнул складскую пыль с экрана. Сообщение от банка. Короткое, как выстрел в упор. 'Списание средств: 1 540 000 руб. Основание: погашение просроченной задолженности по кредитному договору № 4821...' Я моргнул. Цифры не исчезли. Они светились ядовито-белым на черном фоне разбитого экрана моего старого 'Самсунга'. Полтора миллиона. Наследство бабушки. Деньги, за которые я продал её двушку в Челябинске, пахнущую корвалолом и старыми книгами...

Три месяца назад жена молча собрала сумку и вышла из моей жизни, оставив меня в трёшке на Ленина, за которую я платил ипотеку десять лет. Ни скандала, ни битой посуды — только тихий щелчок замка, который оглушил сильнее выстрела. Я стоял в прихожей, держа в руках её забытый зонтик, и слушал тишину. В этой квартире мы прожили двенадцать лет. Двенадцать, Карл! А теперь здесь было так тихо, что слышно, как гудит холодильник «Бош», купленный на прошлую премию. Первую неделю я вообще не понимал, что происходит...

Я смотрела на этот чек уже минут пять, и буквы начинали расплываться перед глазами, как будто бумага намокла. Но она была сухой, хрустящей, противно глянцевой. Дата — две недели назад. Ювелирный салон 'Алмаз'. Сумма — сто сорок тысяч рублей. И имя. Чужое женское имя, выведенное небрежным, летящим почерком кассира в графе 'для кого': 'Елене В.'. Сто сорок тысяч. Ровно столько мы откладывали три года на ремонт ванной. Я сидела на кухне в своей старой домашней футболке, в которой обычно жарила котлеты, и слушала, как в прихожей поворачивается ключ...

Молния на дорожной сумке заела. Снова. Саша рванул её с такой силой, что я услышала треск ткани. Звук был мерзким, сухим, как ломающаяся ветка. — Не надо так, — сказала я тихо. — Порвёшь. Он замер, тяжело дыша. Спина напряжена, плечи подняты так высоко, будто он ждал удара. — А тебе не всё равно? — не оборачиваясь, бросил он. — Сумка моя. Вещи мои. Жизнь… теперь тоже моя. Он продолжил запихивать в сумку всё подряд: свитера вперемешку с зарядками, джинсы комом. На пол упала его любимая кружка с надписью 'Босс', которую я подарила на прошлый Новый год...

— Екатерина, ключи положи на тумбочку. Срок тебе до пятницы, — голос Тамары Петровны звучал не громко, но так, будто она забивала гвозди в крышку чьего-то гроба. В моего, наверное. Я стояла посреди кухни, сжимая в руках мокрое полотенце. В раковине сиротливо лежала немытая чашка с надписью «Любимому мужу». Максима уже сорок дней как не было, а чашка всё ещё стояла. — Тамара Петровна, я здесь живу восемь лет, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это мой дом. Свекровь — бывшая, но от этого не менее властная — аккуратно поправила воротник черного пальто...

Я стоял у железной двери и слушал, как за ней шипит масло на сковородке. Пахло пригоревшим луком и дешевой вареной колбасой. Тем самым запахом, который въедается в обои, в одежду, в кожу. Запахом безысходности. Дверь эта — обычный кусок ржавого металла, кое-как выкрашенный серой половой краской, — делила нашу трешку-коммуналку на две неравные вселенные. Там, за ней, жили люди. Там был свет, там работал телевизор, оттуда доносились голоса. Там жили мой отец, мать и сестра. Здесь, по эту сторону, в узком, заваленном хламом коридоре, существовал я...

Я стоял в дверном проеме и слушал этот звук. Ззз-ип. Ззз-ип. Молния на дешевом китайском чемодане заедала. Надя дергала её с остервенением, ломая ногти. На полу валялись её вещи: три кофточки из масс-маркета, фен 'Philips', купленный по акции, и стопка моего терпения. Которое лопнуло. — Леш, я так больше не могу, — она не кричала. Она шипела, как проколотая шина. — Мне сорок шесть лет. Я не школьница, чтобы прятаться по съемным углам, когда у моего мужика есть своя трешка на Ленинском. Я молчал. Что тут скажешь? Квартира есть...

Свадебная фотография в тяжёлой дубовой раме висела чуть криво. Я заметил это только сейчас, когда свет от уличного фонаря полоснул по стеклу, разрезав наши счастливые лица пополам. Восемь лет назад. Стася в белом, я в дурацком костюме, который сейчас бы не надел даже на похороны. Она тогда была на третьем месяце Максом, но живот был совсем плоским, незаметным под корсетом. Красавица. Моя жена. Моя собственность. Я отвернулся от стены и снова посмотрел на светящийся экран айфона в моей руке. Два часа ночи...

Звон ключей о дешевую тумбочку из ИКЕА прозвучал в тишине коридора как выстрел. Марина замерла, не разуваясь. В нос ударил тяжелый, сладковатый запах корвалола и жареного лука — фирменный аромат визитов Антонины Петровны. — А ты чего застыла, милая? — голос свекрови донесся из кухни, елейный, но с теми самыми визгливыми нотками, от которых у Марины обычно начинал дергаться глаз. — Проходи, у нас новости. Марина медленно стянула кроссовки. Правый задник опять натер ногу — сэкономила, купила на распродаже за две тысячи, а теперь мучайся...

Елена Викторовна замерла у окна, сжимая в руке холодную чашку с давно остывшим чаем. На улице, в серой мороси октябрьского вечера, мигали фары припаркованных машин, но ее взгляд был прикован к одной точке — подъезду собственного дома, где только что скрылась фигура ее сына, Артема. Сердце в груди ухало тяжело, с перебоями, отдаваясь глухой болью под лопаткой. Она машинально поправила на плечах старую, пахнущую лавандой и нафталином шаль — подарок покойной мамы. — Ну вот и все, — прошептала она в тишину кухни, где тикали ходики, отсчитывая секунды ее новой, пугающей реальности...

Я смотрела на эту дверь уже, кажется, целую вечность. Хотя часы над головой секретаря утверждали, что прошло всего двадцать минут. Дверь была самая обычная. Типовая, из дешевого шпона под дуб, с потертой золотистой табличкой: 'Федеральный судья Е.В. Кравец'. Но для меня эта дверь была порталом в ад. Или в прошлое. За ней сейчас сидел человек в мантии, который решал абсурдный, немыслимый вопрос: был ли у меня муж все эти восемь лет или мне это приснилось? Игнат сидел напротив. На узкой, неудобной банкете, обитой дермантином, который впивался в кожу даже через ткань брюк...