4diiiper404

Это была не кулинарная книга. Это был стратегический актив. Рецепт переписывался от руки на тончайшей папиросной бумаге, пропитанной молоком и сушившейся на ветру, чтобы в случае опасности его можно было быстро съесть...

Это не гипербола, а статистика нашего квартала. После открытия «Счастливого дракона» — крохотной лапшичной у метро — в местной «неотложке» выделили даже условный код вызова: «синдром У-К». Симптомы: неконтролируемая...

Всё началось невинно. Рецепт мне передал коллега, нервный бухгалтер Аркадий, на прощанье. «Держи, — сказал он, сжимая мою руку липкой от крема ладонью. — Это не десерт. Это ответ». Он уволился в тот же день, и больше его никто не видел...

Это не гипербола. Это вывод, к которому я пришёл эмпирически, за три года, семь месяцев и девятнадцать дней ежедневного потребления. Оглядываясь назад, я понимаю: та ватрушка, съеденная в столовой Института Времени, где я работал младшим лаборантом по хроностабильности, была точкой бифуркации...

Это не фигура речи. В кармане моей старой куртки до сих пор лежит маленький коричневый конверт. В нём — три коренных зуба, аккуратно завернутые в вату. Моих. История не героическая и не криминальная. Она — грибная...

История эта не афишировалась. В семье её знали по намёкам: по тому, как бабушка замирала у окна, услышав итальянскую песню, по загадочной фразе «у них даже томаты пахнут иначе», и по железному правилу: болоньезе в её исполнении никогда не подавался гостям...

Это началось не с требования, а с легкого, едва заметного сдвига в атмосфере. Я поставил перед ней на десертную тарелку скромный, ещё тёплый ломтик. Он даже не был украшен. Всего лишь тёмно-коричневый, чуть влажный на изломе, с трещинкой на макушке...

Всё началось с того, что я попробовал бабушкины вареники. Не те, что сейчас в супермаркетах — резиновые мешочки с неопознанной начинкой. А те, что лепились в тишине кухни под мурлыканье радио, пока за окном падал снег...

Это случилось на третий день простуды, когда мир сузился до размеров подушки, а собственные мысли путались, как спагетти в дурном сне. Бабушка, не спрашивая, принесла миску. Не миску — кратер, из которого...

Я продал машину, чтобы купить специи для кофейной панна-котты. И не просто машину — «Запорожец» 1987 года, ласково именуемый «Железный Феликс». Он был мне как брат: гремел, тек и пах бензином с нотками тоски...

Это началось не со ссоры, а с эксперимента. Я испёк партию печений — обычных, с лимонной цедрой. Она съела одно, потом второе, и её лицо стало странно спокойным. «Знаешь, — сказала она, облизывая палец, — когда я ем это, ты становишься идеальным...

Дело было не в голоде. Дело было в принципе. В городе, где я оказался, шли «картофельные бунты». Не из-за нехватки, а из-за качества. Всюду продавали какую-то водянистую, безвкусную мелочь, которая при запекании превращалась в пепельное пюре в кожуре...