Мозаика жизни

— Доктор Морозова, вы что, в институте забыли, как пульс считается? Слова, отточенные как скальпель, прошили гулкий коридор насквозь. Молодой врач-ординатор Анна замерла у открытой двери процедурной, сжимая в руке стопку свежих анализов. Бумаги слегка зашуршали. Она не видела профессора Седова — только его тень, резкую и длинную, падающую из кабинета заведующего отделением кардиологии на глянцевый пол. Но она узнала бы этот голос — низкий, холодный, с металлической ноткой презрения — из тысячи других...

Дверь в спальню родителей захлопнулась так, что со стены в прихожей упала фотография. Маша не пошевелилась. Она сидела, вжавшись в угол дивана, и смотрела, как тонкая паутинка трещин расходится по стеклу, разрезая пополам улыбающиеся лица: мама, папа, она, семь лет, песчаный пляж, вечное лето. Потом из-за двери послышался приглушенный голос отца: — Я устал, Оль. Устал от этого театра. Каждый день одно и то же. — Театр? — голос матери был выше, пронзительнее. — Это наша жизнь, Андрей! Или ты в ней только декорация? Маша прижала ладони к ушам...

Звонок раздался в пять утра, прорезав липкую ткань короткого, тревожного сна. Максим не открывал глаз, рука нащупала на тумбочке холодный пластик. Голос в трубке был сухим и острым, как щепка. — Макс. Деньги будут сегодня? Максим сел на кровати, сердце глухо заколотилось о ребра. В окне, за грязным стеклом, маячил унылый свет фонаря, окрашивая комнату в сизые, предрассветные тона. — Кирилл, привет… Ты где? В городе? — Неважно, где я. Важно, что у меня сегодня последний срок. Ты же помнишь? Или твоя...

Грохот был таким, что стекла в панорамных окнах двадцатого этажа задрожали мелкой дрожью. Марк вздрогнул и уронил стилус. На огромном экране, где только что рождалась визуализация нового пользовательского потока, поползла уродливая черная черта. — Опять, — прошипел он сквозь зубы, впиваясь взглядом в глухую стену, отделявшую его open space от святая святых — зала серверных. Оттуда уже неделю доносился скрежет железа, лязг, приглушенные удары. Будто внутри здания чинили какого-то гигантского робота...

Хруст был странным — не громким, а каким-то приглушенным, будто кто-то разломил внутри него сухую, пустотелую ветку. Следом обрушилась волна ледяного жара от колена до самого виска. Алексей не кричал. Он смотрел на ступеньку подъезда, на которой уже несколько зим откалывался уголок бетона, и думал, что надо бы замазать, как обещал жене. Потом его взгляд медленно пополз вверх по серой штукатурке стены, к потрескавшемуся козырьку, к низкому свинцовому небу. Он лежал на холодном бетоне, а из распахнутой двери подъезда, откуда он только что вырвался, как из воздушного шлюза, доносился голос Кати...