Записки жизни

Прошло три месяца. Жизнь понемногу входила в колею. Я сделала в доме ремонт — сменила обои, отциклевала полы, починила крышу. Подвал я тоже привела в порядок: побелила стены, провела свет. Теперь это была...

Из детского дома я вышла с чувством, что держу в руках невидимую нить, которая тянется через тридцать лет. Таня Завьялова. Теперь у неё была другая фамилия, другая семья, другая жизнь. Где она сейчас?...

Мария долго молчала. Мы сидели в её тёмной комнате, пропахшей сыростью и старыми вещами. На подоконнике стояла фотография — девочка с пуговичными глазами, очень похожая на ту куклу, что я нашла в подвале...

До города N я добралась к полудню. Адрес с конверта привёл меня на окраину — туда, где старые двухэтажные бараки перемежались с покосившимися частными домами. Улица Заводская, дом семь оказался облезлым...

Я никогда не мечтала о собственном доме. Всю жизнь прожила в квартире — сначала с родителями, потом с мужем, потом одна, когда муж ушёл. Но когда мне стукнуло сорок пять, я вдруг поняла: я устала от соседей...

Он ушёл, когда Мите было два года. Просто собрал вещи, бросил на стол ключи от квартиры и сказал: «Я так больше не могу. Ты меня душишь». Я стояла в прихожей с ребёнком на руках и смотрела, как он застёгивает ботинки...

Я никогда не сомневался, что Катя — моя дочь. У неё были мои глаза, моя упрямая ямочка на подбородке и моя привычка щуриться, когда она смеялась. Когда жена ушла от нас, бросив меня с трёхлетней девочкой на руках, я не раздумывал ни секунды...

Я всегда знала, что свекровь меня недолюбливает. Но я никогда не думала, что она способна на такое. Когда мы с Серёжей только поженились, она говорила ему: «Присмотрись к ней. Она слишком красивая, слишком общительная...

Мой муж всегда был ответственным. За десять лет брака он ни разу не задерживал зарплату, не брал кредитов без моего ведома, не прятал деньги. Мы вели общий бюджет, планировали расходы и копили на будущее...

Мой сын пропал в марте две тысячи девятого. Ему было три года. Мы гуляли в парке, я отвернулась на минуту — и всё. Полиция искала неделю, две, месяц. Потом дело приостановили. Мне говорили: «Смиритесь...

После того дня на кладбище я вернулась домой и долго сидела у окна, глядя на весеннее небо. В руке я сжимала последнее письмо от Маши: «Спасибо, мамочка. Теперь я могу уйти». Пять слов, которые перевернули мою душу. Пять слов, ради которых стоило пройти через ад последних недель. Запах лаванды больше не преследовал меня. Он остался на кладбище, вместе с детским смехом и белыми конвертами. Моя дочь обрела покой. Но я — нет. Я только начала свой путь. На следующее утро я позвонила матери. Она долго не брала трубку, но я настойчиво набирала снова и снова...

После ухода Князева я долго сидела, глядя на конверт, возникший на подоконнике. Я не решалась его открыть. В висках стучало: «Её задушили. Кто-то убил мою дочь». Слова из протокола вскрытия горели перед глазами: «странгуляционная борозда», «асфиксия», «инородное тело»...