Тонкие нити

Невидимая Мне было девять, когда я поняла: если маме плохо — лучше молчать и быть удобной. Так и выросла — тихой, сильной и всегда виноватой. Мама тогда лежала на кухонном полу, с пустыми глазами, прижимая к себе бутылку. Я хотела спросить, что случилось, но она уже в третий раз за неделю говорила, что устала жить. Я молча пошла в комнату, села на диван и включила мультики, звук потише. Не плакала — боялась, что услышит. С тех пор я всё понимала сама. Когда папа ушёл, когда у мамы появились «дядя Гена», «дядя Витя», «тот, что с татуировкой» — я знала, что мне нельзя мешать...

Мама говорила, что я должен быть благодарен. Что отец нас не бросил, не пил, не бил, всегда приносил деньги домой, даже когда болел. Что таких сейчас днём с огнём не сыщешь, и мне ещё повезло. А я всё думал, что если бы он хоть раз напился и выругался, хоть раз закричал — мне было бы легче. А то жил в доме, где было слишком тихо. Тихо, потому что никто друг друга по-настоящему не слышал. Отец со мной почти не разговаривал. Он приходил с работы, садился за газету и молча жевал ужин. Потом включал телевизор и засыхал в кресле...

Просто однажды он появился в моём подъезде, с коробками, сосиской в тесте и наушниками, из которых доносилось что-то старое, гитарное. Я шла за молоком, в старом пуховике и с не расчёсанными волосами. Он посмотрел на меня и сказал: — Красивая. Даже с чёлкой в разные стороны. Я смеялась. Не потому что было смешно — просто кто-то назвал меня красивой. Я давно забыла, как это ощущается. Словно гладят тебя по внутренней поверхности рёбер. Тепло и страшно. Он сказал, что зовут его Илья, что он переехал...

«Прошло девять и семь месяцев» Он сказал: — Я тебя найду. Пусть даже через десять лет. И я, глупая, поверила. Мне было двадцать два, когда мы прощались. Не трагично, без громких слов и проклятий. Он улетал учиться в другой город, в другую жизнь, в чужую страну. Мы стояли у стеклянных дверей аэропорта, мокрые от дождя и недосказанности. Я не знала, как вести себя в такие моменты. Обнять? Не отпускать? Плакать? Он сам взял мою ладонь, прижал к губам и тихо прошептал: — Через десять лет. Если судьба не сведёт нас раньше...

Ты мне снишься. Почти каждую ночь. Словно бы мозг, уставший наконец прикидываться сильным, позволяет себе слабость. И рисует тебя — так, как ты был раньше. Без этой усталости в глазах, без недосказанных прощаний. Просто ты. В футболке, которую я сама тебе покупала на день рождения. В тех синих джинсах, которые обтягивали тебя так, что я злилась на всех прохожих. Улыбающийся. Рядом. А я тебе — нет. Точнее, я больше не снусь. Ты сам сказал. Тогда, в апреле, между кофе и сигаретой: — Я перестал тебя видеть во сне...

Он, кстати, всегда раньше чувствовал, когда она собирается в дорогу. Обнюхивал чемодан, бросался в него, как в укрытие, вылизывал угол сумки и смотрел с осуждением, мол, “опять?”. Но сегодня даже усы не дрогнули. Лежал себе на батарее, мордой к стене, как обиженный муж. Марина стояла посреди кухни. На столе — термос, остатки мандаринов, стопка ненужных инструкций от бытовой техники, которые почему-то всегда хранятся в кухонном ящике с мешками для мусора. Чемодан у двери. Дверь закрыта. Ключ в руке...