Лана Ланская︱Мастерская прозы

Звёздочки на потолке Вера клеила сама. Стояла на табуретке, на восьмом месяце, с мокрыми от усилия руками, и Костя снизу говорил: левее, ещё левее, нет, теперь правее, и она смеялась и говорила, что сейчас упадёт, и он говорил: не упадёшь, я держу. Потом они стояли посреди комнаты и смотрели вверх. Потолок светился желтоватым, неровным созвездием. Костя сказал: красиво. Вера сказала: угу. И оба понимали, что это не про звёздочки. Маше было три года и четыре месяца, когда в дверь позвонили. Вера в тот момент сидела на кухне...

Платье она купила в марте, без повода. Просто увидела в витрине, тёмно-синее, с мелкими пуговицами по вороту, зашла и купила. С ней такое случалось редко, два, может, три раза за всю жизнь: взять что-то не потому что надо, а потому что захотелось. Она потом ещё неделю об этом думала, не с сожалением, скорее с удивлением, как думают о человеке, которого встретили и не ожидали. Виктор увидел платье в апреле, когда она повесила его в шкаф. Спросил, куда. Она сказала: не знаю пока. Он кивнул и забыл, видимо...

Торшер должен быть обязательно с тёплым светом. И обязательно жёлтая ткань. Лариса третий вечер искала на «Авито» нужный — для рабочего угла у окна, где зимой темнело уже в четыре. В соседней комнате что-то печатал Артём. Ритм клавиш у него был узнаваемый: три быстрых нажатия, пауза, ещё одно. Потом долгая тишина. Потом снова три быстрых. Она пролистывала ленту. Жёлтый абажур, не тот. Зелёный, не тот. Бежевый, в пятнах. Рожковый, слишком тяжёлый. И тут глаз зацепился. Сначала — за скатерть. Лён с мелкой синей вышивкой по краю, васильки...

Валентина Павловна всегда знала, что важно в жизни, а что — так, шелуха. Важно — это завод, план, получка, трудовая книжка с одной записью на всю жизнь. Важно — это когда утром встаёшь в пять, и автобус, и проходная, и восемь часов у станка или за бухгалтерским столом, и обед из алюминиевого судка, и домой ногами гудящими, и вечером — картошку чистить, а не глупости разводить. Так жила она сама, так жила её мать, так жил Николай, которого она выбрала именно потому, что он ни разу в жизни не сказал ничего красивого — зато руки были на месте и пил умеренно...

Нож был тупой. Ирина вела его по корке чёрного хлеба. Такой, кирпичиком, который Валентина Семёновна покупала только в булочной, потому что «там корка правильная», — и хлеб крошился, рассыпался под лезвием мелкой тёмной пылью. Можно было бы купить новый нож. Ирина даже знала какой — в хозяйственном, на третьей полке, керамический, за четыреста рублей. Но на этой кухне нельзя было менять вещи. Кухня была чужая. Квартира была чужая. Даже фартук, который Ирина надела, пах чужим — лавандовым кондиционером, которым Валентина Семёновна стирала всё, от полотенец до штор...