Все о любви

Игорь понял, что жизнь решила окончательно довести его до культурного просветления, когда Татьяна Петровна сказала: — Пойдём на концерт. Сказала она это так, будто не приглашала семью на музыку, а подписывала постановление: “О введении режима организованных эмоций.” Лена радостно взвизгнула: — Ой! А на какой? Тесть, Виктор Иванович, осторожно отложил пульт. В их доме пульт был символом спокойствия. Если тесть откладывал пульт, значит спокойствие заканчивалось. Игорь тоже напрягся. Концерт — это громко,...

Игорь понял, что судьба решила поиздеваться над ним тонко и интеллектуально, когда Татьяна Петровна сказала: — Поедем в музей. Сказала она это с таким видом, будто объявляла не культурное мероприятие, а проверку на пригодность к цивилизации. Лена радостно вскинула голову: — Ой, супер! Я давно хотела! Тесть, Виктор Иванович, осторожно сложил газету. Он всегда так делал, когда в жизни появлялось слово “поедем”: медленно, без резких движений, чтобы не спугнуть надежду на мир. Игорь тоже замер. Музей — это хорошо...

Игорь узнал, что в их семье случилось нечто по-настоящему необычное, когда тёща произнесла фразу, от которой тесть подавился чаем, а Лена чуть не уронила телефон: — Поедем в аквапарк. Татьяна Петровна сказала это так спокойно, будто объявляла не поездку в место, где взрослые люди визжат на горках, а плановую диспансеризацию. Игорь насторожился сразу. Потому что если тёща предлагает развлечение, значит это не развлечение. Это либо воспитательный эксперимент, либо скрытая проверка на прочность. Возможно, и то, и другое сразу...

Игорь понял, что их семейная жизнь перешла на новый уровень, когда Татьяна Петровна сказала: — Едем на море. Сказала она это так, будто не предлагала отпуск, а объявляла мобилизацию. Лена подняла голову от телефона: — Мам, правда? Круто! Тесть, Виктор Иванович, осторожно отложил газету. Он всегда так делал, когда чувствовал опасность: медленно, без резких движений, чтобы хищник не заметил. Игорь тоже замер. — Мы? — уточнил он. Татьяна Петровна посмотрела на него как на человека, который спросил “а почему солнце светит”...

Игорь понял, что день будет тяжёлым, когда Татьяна Петровна позвонила в девять утра и сказала: — Поедем покупать ковёр. Сказала она это так, будто ковёр — не предмет интерьера, а стратегический ресурс, без которого страна не переживёт зиму. Лена радостно откликнулась: — Ой, давно надо! В гостиной пусто… Игорь промолчал. Потому что у него был опыт: когда тёща говорит “поедем покупать”, это значит “вы поедете смотреть, как я выбираю”. А выбирает Татьяна Петровна так, будто решает судьбу человечества: внимательно, строго и без права на ошибку...

Игорь понял, что жизнь снова решила проверить его на прочность, когда Татьяна Петровна сказала фразу, от которой у тестя рефлекторно поднялось давление, а у Игоря — брови: — Шторы надо менять. Она произнесла это буднично, между “чай остыл” и “в коридоре сквозняк”. Но в этой семье все знали: если тёща говорит “надо”, значит уже поздно спрашивать “зачем”. Лена попыталась улыбнуться: — Мам, ну шторы же… нормальные. Татьяна Петровна посмотрела на неё так, будто Лена сказала “давайте жить в темноте”. — Они не нормальные, — сказала тёща...

Игорь думал, что после ремонта можно хотя бы неделю жить спокойно. Ну, знаете, как люди живут: ходят по квартире, наслаждаются свежими обоями, вдыхают запах краски и считают себя победителями. Но он забыл одну важную деталь: у победы есть продолжение, если победа случилась у Татьяны Петровны. Тёща посмотрела на обновлённую квартиру, вздохнула и сказала: — Теперь нужна мебель. Эта фраза прозвучала так, будто она сказала “теперь нужно построить ещё один этаж”. Тесть, Виктор Иванович, вздрогнул и машинально оглянулся, будто искал выход, который мог бы внезапно открыть в стене электрик...

Игорь понял, что беда близко, когда тёща произнесла фразу, которую нельзя произносить вслух в семье, где есть хотя бы один мужчина с нервной системой: — Я тут подумала… надо сделать ремонт. Сказано было буднично. Спокойно. Почти ласково. Так обычно сообщают: “я купила хлеб” или “у нас кончилась соль”. Но Игорь-то уже знал: если Татьяна Петровна говорит “я тут подумала”, значит где-то далеко заплакала одна строительная бригада и не поняла почему. Лена сидела рядом и медленно поставила кружку на стол, как будто боялась расплескать реальность...

Игорь узнал, что тёща едет на дачу, по характерному тону Лены. Когда Лена говорит “мама едет на дачу”, это звучит не как план на выходные, а как предупреждение МЧС: возможны осадки в виде приказов, порывы ветра до семидесяти указаний в час, местами — град из замечаний. — Мы тоже поедем? — спросил Игорь с осторожностью человека, который трогает неизвестную кнопку в лифте. — Ну… да, — сказала Лена и добавила тихо: — Она попросила помочь. — “Попросила”, — повторил Игорь. — Это когда она сказала “поможете”, а у нас не было варианта “нет”? Лена кивнула виновато: — Примерно так...

Игорь узнал о предстоящем отпуске тёщи так же, как люди узнают о землетрясениях: сначала лёгкая дрожь, потом новости, потом паника. Лена сказала вечером, между “а где мой крем?” и “почему в холодильнике один огурец?”: — Мама едет в отпуск. Игорь застыл с вилкой над тарелкой. — В какой… отпуск? — В санаторий. На десять дней. Игорь молчал. Его мозг пытался понять, что это значит. Десять дней— это много. Десять дней — это почти другая жизнь. Десять дней — это срок, за который можно успеть расправить носки по квартире так, как им хочется...

В тот день, когда Игорь впервые переступил порог квартиры будущей тёщи, он уже знал две вещи. Первая: он любит Лену. Вторая: он погиб. Квартира встретила его запахом жареного лука, лаврового листа и чего-то такого, что бывает только у людей, которые умеют превращать еду в идеологию. Из кухни доносилось ритмичное стучание — как будто кто-то не просто отбивал мясо, а заколачивал в него нравственные принципы. — Проходи, — сказала Лена шёпотом, будто они входили не в “двушку” на пятом этаже, а в древний храм, где живёт строгий бог борща...

Нина Петровна всегда считала, что дом — это как хорошо отглаженная скатерть: если где-то складка, значит, кто-то поленился. У неё всё было по линейке — полотенца одного цвета, чашки одной формы, специи подписаны аккуратным почерком. Даже в холодильнике продукты лежали так, будто их собирались фотографировать для журнала. Когда её сын Андрей привёл в дом Олю — тонкую, улыбчивую, с вечным рюкзаком и привычкой говорить «ой, да ладно», — Нина Петровна решила, что в её идеально натянутом мире появилась пуговица, пришитая не теми нитками...