Вечный пубертат Нижнего чира

Я окажусь судьбой играя Синицею в твоих руках Себя искать переставая В разбитых старых зеркалах.. Не скрипнет тихо половица. В глазах не отразится свет. Скончалась тихая синица. И тает журавлиный след.. Мои ли черные ресницы С ума сведут опять. Опять. Отдай тебе все мира лица - Мое лишь будешь вспоминать. Ну все...

Как сегодня стучит твое сердце.. Я думаю - очень спокойно. Давно уже стрелки-умельцы Для нас простучали:-Довольно. Я помню как ты уходил, Запутавшись в старом квартале, Где давние мысли и чувства Тебя, как всегда, предавали. А может быть нам и не нужно Ни сполохов диких, ни тайны. Не нужно чтоб были послушны Мечты и слова и желанья. Я буду как твой часовщик, В заляпанном солнцем халате...

Мой предпоследний. мой над соснами  приют.. Сегодня Девы вновь раскачивать   придут.. Вращалась ваза под руками, качая - в вечность - головой, В ней все царапинки и сколы мелькали, слившись меж собой. А я в них сонной Афродитой, роняя яблоко за круг, Вдруг выскользну из скола цифрой, скатившись со священных рук...

Вспомни обо мне и наяву Отзовется небо звездопадом. Темноглазо я к тебе войду И безмолвно-тихо сяду рядом. За окном струятся вниз Лунные мои к тебе дороги. В ветер нежно и навек вплелись Тихие на клумбе недотроги...

И потому, узнаю, где б ты ни был...  У края розмариновых руин Полет любви замысловат и дивен В сады мои бессмертием твоим. Где лавры век у дома отстояли, Как два поэта или два крыла, И с каждою волною ввысь взлетали, прибоя...

В Пицунде дождь...  В Пицунде дождь... Я с губ твоих сорвалась в бездну, промчалась Бзыбь*, промчалась рожь, И с водопадом устремилась - кругами света - в звездный дождь, В нем Посейдон, в своем прищуре, смотрел, темнея, в твой Кавказ И я оскоминкой скиталась во рту его в закатный час, В нем три горгульи поедали, лениво,  желтую звезду, И я, вся в черном, схоронила останки света в резеду...

Стихи мои. Что эта жизнь? Как пересмешник.. С красивым тоненьким пером. Сегодня головою вертит, А завтра тюкнется в стекло. И навзничь - краски. Все по чуть-чуть, все не спеша. Своею маленькою смертью В затылок не свежо дыша...

Мне так мало нужно.. И так много - Мне б лицом - в подушку до утра. Чтоб в дорогах этих, как в берлогу, Вновь не прятаться в чужие голоса. В голоса совсем чужой тревоги, Сотканной из невесомостей, Из бессонных и почти знакомых Нелюбимых чьих-то дочерей. Дома. Вечер. И леплю вареники. Скульптором побудь со мной хоть раз...

У пропасти лаванды-стро'ки глядят сквозь солнце на прицел...           Ты руку мне подать хотел бы. Но не сумел. Я в пропасти твоей души. С руками поднятыми кверху.  Я говорила.  Ты спешил.  И заровнял меня по-верху. Летели камни.  И цветы.  Толпа редела...

Стихи - мои. Я, губу прокусив, завалилась медведицей в небо, Пропотев до седьмого колена прострелом в груди И предчувствием не эшафота, а крена, Понимая, что некуда больше идти: Самой светлой дороге у пропасти виснуть веревкой. Самым теплым словам со дна штофа на звезды смотреть, И влюбляя в себя только рок, пресвятою походкой По мостам уходить и стихами в канавы реветь. Затопила бы печь, отсырели стихи в этом доме...

Ира жарила картошку. Масло брызгало и стреляло при переворачивании снизу наверх. Запах стоял умопомрачительный. Скозь приоткрытое окно доносились визги и хохот резвящихся во дворе детей. Веял весенний ветерок и по пыльному со стороны улицы стеклу скользили первозданной красотой, вверх и вниз, и бились о него, за ночь распущенные ветки сирени. Ира подошла к зеркалу и убрала выбившуюся прядь волос из тугого пучка, поднятых и собранных вверх волос. Всю ночь хлестал дождь. Сирень билась о мокрое стекло, роняя живые, оторванные части себя, которые падали и оставались на земле вперемешку со сломанным ветвями, камнями и заброшенным ветром мусором...

Когда раненной птице не можется взмыть, она слушает свое остывающее сердце - сердце птицы. И нет края ни на земле, ни в небе готового принять ее - ведь птица должна летать. Не просит она пощады, ибо нет места и нет прощения птице, которая потеряла способность летать. Взмыть и унестисть быстрокрыло в край бежмятежный, что остался лишь в памяти, вернее, в тёплых бликах памяти...