Оптимистичная милфа

Но было во всём этом благорастворении воздусей и то, что тревожило, настораживало, не давало покоя им обоим. Иногда, не часто, но такое случалось, они словно бы переставали понимать друг друга и ей от него летело с обидой: «Ника, ты вообще меня сейчас не слышишь!». «Радость моя, я прекрасно тебя слышу, а вот ты меня нет», — не желая дальнейших споров, отвечала она ему и так оно чаще всего и было, ибо она гораздо гибче реагировала на непонимания, стараясь учесть и его точку зрения, он же твёрдо желал быть правым всегда и во всём, но мощи нередко не хватало. Он был не прочь повоспитывать её, по возможности, занимая непреклонную доминирующую позицию учителя взрослого, по сути, человека...

Лишенные возможности увидеться (часть передислоцировали, боевые усилились, увалы отменили), они слали друг другу умеренно откровенные фоточки и видосики, стремясь показать себя в лучшем, записывали голосовые (и она млела с его выговора, он зачастую специально его подключал, чтобы сделать ей приятное), когда это получалось, болтали по телефону. Он знал весь её распорядок, трогательно бдил, мягко контролил и немягко журил, если задерживалась где-то. Сам он летел к ней с боевых выездов или возвращаясь с передовой ночью, под утро или когда угодно, ещё не успев снять с себя экипировку, строчил: «Солнце, я вернулся...

Не будет преувеличением сказать, что в этот период взаимного узнавания, оба были открыты друг другу и по-своему счастливы. Он, по понятным, был невыездным с территории республики, она, ясное дело, рвалась к нему — четыре раза по независящим срывалась её поездка в Донецк. Они были бережны – только с ней он демонстрировал исключительную вежливость и трепетность (и, заканчивая разговор с Никой, раз за разом снова реинкарнировался в себя обычного — неформального лидера этого безжалостного мира, где война перемешалась с отсидкой, и где безотказно работал только один механизм — грубая сила). Она изливала...

Здесь всё проходило не гладко с самого первого дня, отчасти из-за особенностей его несгибаемого и крутого характера, густо замешанного на собственных незыблемых принципах, которыми он раз за разом огорошивал Веронику, едва только успевшую хоть как-то адаптироваться к уже ранее заявленным. Он сыпал ими как из рога изобилия, удивляя, восхищая и увлекая собой свою новую знакомую, хоть и видавшую виды, но тут замиравшую каждый раз, как в первый, со всё усиливающимся блеском обожания в глазах. И она уступала, раз за разом, шаг за шагом, (с боями, но уступала) доставляя ему тем самым ни с чем не сравнимое удовольствие по медленному, но неуклонному завоеванию объекта своей симпатии...

Почти год назад, когда СВО шла уже месяцев 9, две современные московские барышни шли неспешным шагом по слегка припорошенному снегом ноябрьскому Арбату, рассуждая о насущном. — Господи, ну зачем ты в это ввязалась? — говорила та, что постарше и поопытнее, — Дались тебе эти обвесы, униформы, броники и прочие генераторы. Тащить всё это в такую даль. Под обстрелы, с таким риском. Я не хочу, чтобы ты ехала. — Господи, далось тебе это письмо, — звонко отвечала ей та, что помоложе, — Не верю я ни в какие истории на расстоянии, ещё привяжешься, ждать его неизвестно сколько или убьют, не дай Бог, мы...