Аптека для души, рассказы

Гроб был закрыт, но я узнала его по походке. Тот же шаг, что и в детстве, когда он убегал от нас. В руках — не цветы, а конверт с надписью «Не вскрывать до моей смерти». В ритуальном зале пахло лилиями и горечью. Мама лежала в закрытом гробу — так она велела. «Не хочу, чтобы пялились», сказала за год до смерти. Мы выполнили. Только я, тётя Нина и двое соседей. И вдруг — он. Я замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Он был седым. В сорок пять — почти белый. Морщины, каких не было...

Телефон вибрировал в кармане пиджака, того самого, в котором муж вёл сына в первый класс. Экран: «Поздравь. Ты не отец. А я — твой брат». Утро началось хорошо. Максиму исполнилось восемнадцать. Мы накрыли стол, я испекла его любимый торт с вишней. Андрей достал из шкафа пиджак. Тёмно-синий, уже тесноватый в плечах, но он надел его. Сказал: «Помнишь, как я в нём вёл Максима в первый класс?» Я помнила. Сын тогда плакал, а Андрей взял его за руку и сказал: «Не бойся, папа рядом». Рядом. Десять лет...

Десять лет свекровь решала, куда мы едем летом. На одиннадцатый я купила билет сама. И мир не рухнул. Каждый апрель Нина Васильевна звонила. Голос бодрый, командный. «Ирина, в этом году едем в Анапу. Я уже посмотрела гостиницу». Я молчала. Андрей молчал. Мы всегда молчали. Потом я три месяца собирала чемоданы, ехала на море, которое не выбирала, загорала на пляже, который не хотела, и улыбалась. Потому что «семья должна отдыхать вместе». На десятый год я сидела на кухне после звонка свекрови. Андрей пил чай, смотрел в телефон...

Она сидела на кухне и смотрела, как муж переставляет чашки не на свои места. Потом сказала: «Квартира моя. Личная. Не семейная». Николай Иванович замер с чашкой в руке. — Что? — переспросил он. — Квартира моя, — повторила она тихо. — Не наша. Моя. — Галина, ты чего? Очумела? Мы тридцать пять лет живём. Какая ещё личная? — Такая. Мама мне её завещала. За два года до того, как мы поженились. Я тогда тебе не сказала. Думала, зачем? Мы же любим друг друга. Он поставил чашку. Стукнула об стол громче, чем надо...

Золовка стояла на пороге с улыбкой, которая пахла деньгами. «Я знаю, у вас на счёте лежит миллион», сказала она. А я знала, что нет. — Света, проходи. Что за миллион? Она вошла, не разуваясь. Прошла на кухню, села на стул, где обычно сидит муж. Положила сумку на стол. — Олег сказал, вы продали гараж. Тот, который от деда. Моя доля — половина. Я пришла за ней. Я налила чай. Себе и ей. Поставила кружку перед золовкой. — Олег сказал? Когда? — Вчера. Сказал, что деньги на семейном счёте. И я могу прийти в любой день...

В кабинете Валентины Петровны пахло кофе и страхом. Страх был не Нины. Начальница сидела за столом, сложив руки домиком. Говорила громко, чтобы заглушить сомнения. «Нина, ты подвела весь отдел. Заказчик позвонил и сказал, что ты назвала проект сырым. Это недопустимо. Ты понимаешь, чем это грозит?» Нина стояла у двери. Не села, хотя начальница не предлагала. «Валентина Петровна, я такого не говорила.» «Ах, не говорила? А он говорит, что говорила. У меня есть свидетели. Ты на совещании в среду сказала, что проект не готов...

Муж сказал: или мама, или папа. Других вариантов нет. Я посмотрела на него и поняла, что он ошибается. Это случилось в пятницу вечером. Я вернулась с работы, сняла пальто, села на кухню. Игорь стоял у плиты, мешал ложкой в кастрюле. Не обернулся. «У мамы ремонт. На выходные надо помочь», сказал он в пол. Я достала кружку. Налила чай. «Хорошо. А во сколько?» Он выключил газ. Повернулся ко мне. «И ещё. Твой отец после операции. Сиделку не нашли. Ты должна к нему поехать. В понедельник.» Я поставила кружку...

Звонок в дверь раздался в воскресенье в восемь утра. Я открыла — на пороге стояла свекровь с тремя сумками и улыбкой победительницы. «Аннушка, привет! Я к вам навсегда.» Она шагнула внутрь, не дожидаясь приглашения. Сумки застучали по полу в прихожей — тяжёлые, колёсные, одна из них подозрительно пахла тушёнкой и укропом. Я посмотрела на Дмитрия. Он стоял в дверях кухни, в пижамных штанах и с чашкой кофе. И не выглядел удивлённым. «Ты знал?» спросила я тихо, пока свекровь разувалась. Он отвёл глаза...

Свекровь сказала: «Дача тебе зачем? Ты там не бываешь. Отпиши мне». Я промолчала. Но через месяц у меня была квартира, а у неё — сын под боком. Это началось не в среду и не в понедельник. Началось с чашки чая на моей кухне. Нина Петровна пришла без звонка, как обычно. Села на мой стул, взяла мою кружку. Сказала: «Оль, дача у тебя простаивает. Домик хороший, участок. А нам с Серёжей негде отдыхать». Я тогда подумала: нам? Сереже? Ему пятьдесят пять метров в двушке. А дача моя. От бабушки. Свидетельство на моё имя, и муж там ни при чём...

Дочь позвонила в среду вечером. Сказала спокойно: «Мама, мы записали Лизу к тебе в поликлинику Я положила ложку на стол. Переспросила: «Записали? Не спросив?» «Ну мам, формальность. Ты же всё равно в той поликлинике. Лиза приедет, сдаст анализы, и всё.» Она говорила быстро. Слишком быстро для формальности. Я посмотрела на часы. Половина девятого. За окном уже темнело, и свет на кухне отражался в чайнике, который давно остыл. Я не пила чай с семи, потому что ждала этого звонка? Нет. Я просто забыла его выключить...

Муж улетел в Сургут, а свекровь поменяла замки. Но она забыла про одну бумажку Ключ не лез в скважину. Я попробовала ещё раз, тише, как будто дело в моём нажиме. Из-за двери щёлкнуло. Глазок потемнел. – Ты зачем пришла? – голос у свекрови был ровный, будто она спрашивала про погоду. Я выдохнула через нос. Сумка с работы тянула плечо. В пакете лежал хлеб и йогурт для дочери, забрать её я собиралась через час. – Галина Петровна, откройте. Это моя квартира. – Теперь нет, – сказала она. – Я всё решила...

Раиса отдала завещание юристу в пятницу, хотя в субботу у её сына должна была быть свадьба. Конверт шуршал в сумке громче, чем коробки с бокалами в прихожей. Дома с утра пахло яблоками, крахмальной скатертью и чем-то утюжным, сухим. На спинке стула висел чехол с белым платьем, на холодильнике держался список гостей, а в раковине уже стояли замоченные фужеры. Она перед выходом машинально разгладила ладонью клеёнку на столе, будто та могла не смяться, если всё сделать вовремя. Лев Сергеевич принял конверт двумя пальцами и сразу убрал в папку...