Изнутри

Это была середина ноября. Холод, мокрый снег, который липнет к ресницам. Я выходила из магазина — привычный маршрут, одинаковые шаги. С тех пор как я потеряла её, я будто стала жить в петле. Каждое утро — по инструкции. Чтобы не думать. И вот — я её увидела. Она стояла у автобусной остановки. В светлом пальто. С теми же локонами, которые я заплетала в косички перед школой. И с той же привычкой: трогать указательным пальцем нижнюю губу, когда нервничает. Я не помню, как оказалась рядом. — Извините, — сказала я, как чужой...

Мы не разговаривали почти год. Сначала — потому что было слишком больно. Потом — потому что обида оказалась легче, чем разговор. Она — вдова моего брата. Я — женщина, потерявшая ребёнка. Мы обе носили чёрное, но только одна из нас действительно похоронила. Он умер на восьмом месяце. Мой сын. Мой малыш. Мы уже дали ему имя, приготовили комнату, даже купили смешной комбинезон с ушами. Его сердце остановилось ночью. Без предупреждений. Без объяснений. Просто — тишина. Медсестра сказала: «Вы всё ещё можете быть матерью»...

Переезд был спонтанным. Я устала — от города, от людей, от себя. После развода всё стало слишком громким. Я хотела тишины. Хотела — просто исчезнуть, хотя бы на время. Объявление нашлось в старом телеграм-канале: “Сдам уютную квартиру на окраине. Недорого. Для спокойных. Без вредных привычек.” Созвучно. Я как раз перестала пить кофе, спать с включённым телевизором и надеяться. Квартира оказалась неожиданно тёплой. На кухне — горчичные занавески, на стене — засушенные цветы в раме. Запах — как у бабушки в деревне: травяной, немного сладкий, чуть влажный...

Я забыла, как он пахнет. Это было первое, что я поняла спустя год после развода. Обычный запах мужчины, с которым прожила почти шесть лет: кожаная куртка, крепкий кофе, сигареты. Исчез. Как и он. Когда всё развалилось, он просто исчез. Без истерик, без дележки, без "давай останемся друзьями". Мы не разговаривали — просто вдруг перестали быть "мы". Нашему сыну тогда было четыре. Я много думала, как говорить с ним об отце. Сначала врала: «Папа в командировке». Потом пыталась честно: «Папа больше с нами не живёт»...

Я заметила его не сразу. Мама лежала в палате с июня. Диагноз — плохой. Надежда — с каждой неделей меньше. Я приходила почти каждый день, носила супы, сидела молча, держала её за руку. Она много спала. Иногда казалось, что уже больше живёт в каком-то другом мире, где меня нет. А потом я заметила цветы. Нежные, свежие, совсем не больничные. И не из тех, что я приносила. — Кто дарил? — спросила я. — Знакомая, — сказала мама. — Какая? — Ты её не знаешь. Она резко закрыла глаза, и я поняла: разговор окончен...