Мысли в коромысле

Мне хочется писать о вечности, Мне хочется писать о мудрости О даре Божьем И о глупости Писать хочется о прошлом, сожалея, не тревожа Писать хочется о слабости, Для кого-то это «тоже» Для кого-то это тошно Писать хочется о силе Силе твердой, вопреки Один выжил и в могиле Другой умер от тоски Я хочу писать о чуде Но пишу о чепухе Говорят не надо, глупо Не иди во след толпе Говорят не быть как все Не давать себя в обиду Злым врагам и языкам, И не верить в Атлантиду Но поверить куполам Говорят и говорят на подкорке голоса На подкорке и звонят Мне к вечерне купола Звуки, звуки, шум дождя Мне сегодня снилось лето На пороге ноября Мне сегодня снилось солнце Было мило и смешно Было странно, вроде детство Лет уж 10 как прошло Купола опять звонят Но закрыв глаза - не слышу Нет друзей, врагов, солдат Ведь закрыв глаза - я вижу Как красив у нас закат

в комнате вдруг стало тихо-тихо И все вокруг черным-черно Горит зеленая табличка где-то «выход» А среди комнаты пустое полотно Большой и страшный белый холст И должен мой придумать мозг Что будет тут: пейзаж, портрет Полузабытый силуэт Но кистей нет, палитр, красок Добрых фантазий детских сказок Восход опять сменяет ночь Надеюсь кто-то сможет мне помочь Направит руку и подскажет цвет подарит нужный трафарет Я так боюсь испортить полотно И мне самой уже смешно Я запечатаю его, оставлю тут Там где его, надеюсь, не найдут Найдет под утро лишь рассвет Идеальную картину- ту, которой нет

Громкий голос электричного продавалы вывел меня из задумчивости. Он яростно восторгался пластиковым фонарем, светя им пассажирам в лица. Электричка еще не успела тронуться, а торговля уже шла полным ходом. Двери-купе, рядом с которыми я сидела, по несколько раз в минуту бились друг о друга, пропуская запоздалых пассажиров. В замкнутом железном пространстве стоял приглушенный гул. Очередной проходящий к свободному месту пассажир, принес с собой запах синего винстона и кофе. Я посмотрела в окно на грязную платформу, залитую солнечным светом. Там на лавке сидела женщина средних лет и дымила уже вторую сигарету, не выпуская телефона из рук. Я подумала, что если она зайдет сюда, то наверняка принесет с собой запах перегара. По телефону в моих руках прошла вибрация. В открытой переписке с десяток новых сообщений примерного одинакового содержания. Об удовольствии от общения, о назначении новой встречи и вопросы о планах на вечер. Я выключила телефон, оставив вопросы без ответов. Закрыла глаза и откинулась на спинку. Барабаны в наушниках поймали ритм с составом, который наконец тронулся и набирал ход. Я почувствовала облегчение. Как будто надеялась, что с составом, смогу уехать от чего-то еще. Вы пытались когда-нибудь уехать от чувства одиночества на пригородной электричке? Нет? Значит никогда не жили в пригороде. По телефону снова прошла вибрация. В чате еще два или три новых сообщения. Я не открыла диалог. Казалось что мысли, подсвеченные солнечным светом, ясны всем окружающим. Ясны всем, кроме меня. Носятся где-то между грязных стен и вылетают в открытые окна. Мысли о своем месте в этом мире, о людях вокруг меня и о том, почему я не радуюсь солнцу. Мысли о том, что упускаю в этой жизни что-то важное и о том, что мне некому об этом рассказать. Я вспомнила про женщину на лавке. Жаль, что она не вошла. Запах перегара перебил бы мысли в воздухе. Я сменила трек и открыла диалог: «Прости, отвлеклась. Конечно, давай встретимся завтра»

Четвёртое февраля. Начало 2021 года. Я шлепаю по хрустящей смеси снега и грязи в сторону вокзала. Не успела высушить волосы утром, пришлось затолкать их под шапку. В моей пустой квартире нет даже раковины, о фене речь тем более не идёт. Поворачиваю во двор, чтобы срезать путь и вижу девочку, лет десяти. Она в яркой, фиолетовой куртке, за спиной портфель и мешок со сменкой. Но юная школьница ведёт себя странно. Она не очень то торопится в школу в десять утра, идёт себе вдоль местной пятиэтажки миллиметровыми шажками и что-то мне подсказывает, что это уже не первый её круг. Маленькой ручкой она рисует себе что-то на сером кирпиче, разговаривает сама с собой, а может что-то напевает. На секунду мне показалось, что я увидела себя. Когда ты слишком маленькая, чтобы отказаться, чтобы не делать, что тебе не нравится, чтобы постоять за себя, если тебя вдруг обижают. Когда твой собственный мир куда интереснее того, где ты вынужден находиться и которого, в сущности, боишься. Я не знаю, какие могли быть причины у неё, чтобы прогуливать деление столбиком. Но наедине с собой, считая часы, когда она сможет вернуться домой и сказать маме, что день в школе прошёл отлично, она выглядела счастливой.

Новая остановка быстро прижилась. Буквально в течении недели на ней выросли яркие граффити. Пустила рисунками корни в менталитет мануфактуры нашего провинциального городка. В некотором роде можно считать, что местные ее приняли, окрестили, признали «своей». Но это только если быть оптимизмом и пытаться защищать юных вандалов с набором перманентных фломастеров. Сами художники, расписывая новый маркер, вряд ли закладывали в это действие какой-то смысл. Хотя, как правило, именно в этом возрасте в голове кроме «смыслов» ничего то больше и нет. Вот только эта неконтролируемая энергия от них, выплескивается на все вокруг хаотичными потоками. Мозг молодого художника способен сгенерировать смысл, но вот структурировать и использовать его, увы, нет. Обо всем этом думал уставший коммунальщик, оттирающий с металла яркие завитки чьего-то самовыражения.

Сегодня пошла проверять закрыта ли дверь на ночь и поняла, что боюсь. Вспомнился такой далёкий и забытый страх. Страх оставаться одной дома ночью. Иногда родители уходили на всю ночь, в такие моменты мне приходилось в одиночку биться со всеми монстрами, которые порождало моё бурное детское воображение. Липкий страх, который заставляет тебя укутываться в одеяло и вжиматься спиной в матрац, как будто тот способен тебя защитить. Темнота комнаты в такие моменты становится личностью, бесформенной, безликой. Но самое ужасное, если включить свет, лучше не станет. Дело не сколько в темноте, сколько в полной тишине вокруг, потому что ты один. Ты боишься стен, боишься выходить из комнаты, боишься лишних шорохов. Закалка характера, возможно. Ещё одна детская травма - вероятнее. Что помогает справляться со страхом? В те далёкие времена - это была комната поменьше, закрытые шкафы, дабы не спровоцировать свое сознание додумать темноту внутри шкафа, побольше подушек и одеял, чтобы была довольно хорошая крепость вокруг меня. Что помогает сейчас? Я забиваю свои чувства подальше и поглубже. Я не должна бояться, я одна, но мне не должно быть страшно.

Его рот не закрывался. Переплетения родственных уз сплелись в такой канат, что казалось, этот канат выдержит не меньше 5-6 тонн. Этот самый "канат" медленно накручивался на довольно симпатичную девушку, напротив него, по её взгляду можно было понять, что она запуталась ещё на втором поколении друзей, родственников, сватов и знакомых кузенов. Однако она стоически продолжала улыбаться и делать вид, что заинтересована. Я опустила глаза в свою книжку, но уже не могла сосредоточиться на заметках. Я думала о таком уникальном мероприятии, как свидания. Наверно, ни один менеджер по продажам не сравнится с неуверенным в себе парнем на первом свидании. Я ещё раз посмотрела на девушку. Тесное платье, макияж больше похож на вечерний, но никак не для прогулки в три часа дня по центру города. Укладка. Паренёк сидел напротив в серой футболке, с пятнами пота подмышками, в бриждах. Я почувствовала, будто нахожусь в месте слияния двух миров. Мне бы хотелось предположить, что у него сногсшибательная харизма, но увы, мне пришлось услышать к слову сказаный анекдот. И вариант с харизмой отпал сам собой. Что эти двое ждут от сегодняшнего дня? Зачем вообще люди терпят подобное? Столько слов скормнено чёрной дыре времени, которое уже не вернуть. Возможно, я просто плохо разбираюсь в жизни. Возможно, эти двое через определённое время создадут изумительную ячейку общества и подарят миру таких же красивых, как мама, и таких же харизматичных, как папа, детишек. А я сижу тут и внутренне осуждаю это мероприятие. Я заставила себя опять уткнуться в книгу и не думать о людях во круг. В голове только промелькнула мысль "ненавижу свидания". Мой поезд оставалось ждать ещё несколько часов, поэтому я смогла стать свидетелем окончания этого мероприятия. Молодой человек предложил своей спутнице прокатить её на своём велосипеде. К моему удивлению, она согласилась. И вот здесь я задумалась, а может у меня просто нет чувства юмора и анекдот действительно был такой смешной.

ГУРМАН Шепелявый посетитель шоколадницы несколько раз продекламировал все меню от корки до корки для своего семилетнего внука. Озвучены были не только все позиции меню, но и их допустимый объём. Все это сопровождалось колоритными фразочками «побалуемся», «ммм, пальчики оближешь», которые по задумке автора должны были возбудить аппетит и без того голодного внука. На подошедшего официанта вылился поток мечтаний о шоколадном торте, миндальных круасанах, эКспрессо, парочке сэндвичей и клубничном латте. Гастрономическое буйство красок. Шепелявый посетитель явно был доволен своей щедрой душой. Догадаться об этом было не сложно, он все время приговаривал, что «мамка то так баловать не будет». За последующие двадцать минут внук, я, сидящая за соседним столом, а так же все остальные посетители в радиусе десяти метров узнали об уникальном рецепте винегрета, о том, как правильно девушка должна пить шампанское и о безобразной кухне на круизных лайнерах. Спустя двадцать минут я ушла на электричку, но если вам интересно… Попробуйте добавить в винегрет маринованы грибы, гурман говорил это вкусно.

Я тут задумалась о смерти. Не как обычно, не романтизируя, не думая о мнении кого-то на этот счет и даже не в рамкам влияния этого момента на всеобщий ход истории. Просто факт. Сердце перестало биться. Меня нет. Все. Вот в тот момент, когда ты вполне реально представляешь себе это - жизнь начинает казаться фантомным и зыбким миражом. Все вокруг - нереальным. Первая эмоция - страх. Если начать погружаться в него и дать ему власть над тобой, то можно заработать одну из многочисленных фобий: страх высоты, скорости, машин и тд. А если попробовать проигнорировать первую эмоцию и пойти дальше? Осознание. Начинаешь смотреть на себя с точки зрения бесконечности. Чувствуешь себя маленьким и, по факту, ни на что не влияющим. Во многих древних культурах тема смерти не была табуирована, как сейчас это негласно происходит у нас. Наоборот, про смерть зачастую говорилось слишком много, а некоторые культуры более пышно отмечали похороны, нежели рождение. Отсюда вопрос: что с ними было не так? Или может, что с нами не так? Откуда у большинства людей возникает панический страх перед темой смерти? Это же естественный и неизбежный процесс. Единственное, что приходит мне в голову, у них была сформирована идея. Общая идеология или религия, в которую они, безусловно, верили, и которая давала им ясное представление, что их ждет. В нашей стране и в культуре, где я выросла, такого нет. Каждый верит в то, что хочет. Иногда не верит ни во что в принципе, основываясь на логике и научных теориях. Но хоть эту тему и не принято обсуждать, думаю каждый хоть раз задумывался о том, что происходит после смерти. К чему я пришла. Своей жаждой к знаниям и осознанности - люди сами себя загнали в тупик познания. В мире колоссально мало ответов, в отличие от вопросов. Так что наверное те, кто не боялись говорить о смерти, были счастливее современных людей в какой-то мере. Горе от ума. Просто рассуждения.

Про общество. Чем взрослее ты становишься, тем меньше становится окошко, через которое ты можешь проникать в своё подсознание. А может просто ты становишься для этого окошка слишком большой. Приходится прилагать не мало усилий, чтобы видеть то, что раньше замечал без труда. Перед глазами пелена реальности и существующих проблем. Которая делает тебя слабее. Сила прошлого подсознания в неведении и наивной глупости, которую с таким же успехом можно приравнять к гениальной абстрагироиваности от бренности и эфемерности современного мира и тенденций, в которых погрязало современное общество. Я ненавижу общество. Можно любить людей, но ненавидеть общество. Общество, как машина, как апофеозное чудовище, поглощающее и перерабатывающее тебя, словно пресс машина. Это тот самый барьер, который мешает тебе погружаться в себя без остатка, критикуя отхождения от его понимания действительности, поведения и норм морали. Это замерший перед разломом айсберг, тонущий Титаник. Общество не личностно, как бы не пыталось. И с осознанием своей причастности к нему, понимаешь, что теряешь самое главное, себя, свою личность. И ворота туда скоро могут закрыться навсегда. Поэтому хватаясь изо всех сил за край духовности, которая еще доступна, за соломинку подсознания, залезаешь через узкое оконце, прилагая невероятные усилия, мечтая только о том, чтобы окошко никогда не закрылось навсегда.

Силуэты расплываются на смутной ряби горизонта. Силуэты будущего, настоящего, прошлого, пытаются нащупать тебя в мире бесформенного, абстрактного и временного. Ты и сам пытаешься. Вот только существуешь ты только сегодня. Все остальное - эфемерный образ возможных альтернативных реальностей. Мозг любит рисовать в сослагательном наклонении. Не давая себе отчета и забывая контролировать сознание - погружаешься в невозможный, нереальный мир. Безоблачное будущее или полузабытое прошлое в котором не существует теней.

Белые колготки. Меня не покидает ощущение, что белые колготки стремятся, ввиду гравитации земли, опозорить меня перед всеми присутствующимм. Я пытаюсь незаметно их поправлять, но наверняка это сильно заметно. Туфли, с безумно претенциозными стразами, жмут большие пальцы. У того, кто носил их до меня, наверняка были колоссальные амбиции в сфере моды. Я стою у стеночки и слушаю, как конферансье объявляет следующего выступающего, чьи коленки так сильно стучат, что слышно даже за кулисами. Мы следующие. Выступать с хором не так страшно, как в одиночестве. Я и ещё двадцать девять одинаково одетых детей (хотя тогда я чувствовала себя взрослой) толпятся в тёмном коридорчике. Все стоят по группкам. Только пара человек, которые не были приняты ни в одну социальную группу, стоят в одиночестве по стеночкам. Я одна из них. Каменная стена приятно холодная. Я прикладываю к ней потные ладони и слышу, что объявляют хор. Пора. Взъерошенный дирежер пытается совладать с толпой передетей-недоподростков, выстраивая их по порядку, как должны будем стоять на сцене. Прямо передо мной никак не угомонится сладкая парочка. Мальчик не может перестать тыкать свою подругу какой-то палкой, а она громко возмущается. Наверное, именно в тот период я научилась картинно закатывать глаза. Период, когда тебя выряжают как пеструю снежинку, выводят на сцену, врубают прямо в лицо прожекторы. Держу пари, мы выглядели как арестанты, которых вывели из заваленной мукой тюрьмы. Все белые, жмурятся после тёмного коридора на прожекторы. А тут ещё и дирижёр с такой неестественно-счастливой гримассой, показывает, чтобы мы тоже так улыбались. Я поправляю опять сползшие колготки. Не хочу улыбаться. Мама сегодня не пришла, а я не хочу улыбаться чужим родителям в зале, которых даже почти не вижу. Поём. Я радуюсь, что в этот раз хотя бы не будем стоять на репетиции два часа подряд. Так, спел две песенки и свободен. И можно будет снять дурацкие туфли и позорные белые колготки. Последний аккорд. Теперь надо спокойно выйти и уже по коридору можно бежать к выходу. Я заметила, что одна иду в раздевалку. Все остальные свернули в зал и расселись досматривать концерт. Мне немного грустно. Но я не хочу сидеть в зале, полном родителей и детей одна. Я хочу домой. Внизу в раздевалке тишина, я переодеваюсь. Выхожу на улицу. Там уже темнеет, идёт снег. Первый в этом году.