Те самые отношения

В сентябре я спалил манжету на белой рубашке и спрятал её от жены — за зимнее пальто, в самый угол шкафа. Утюгом в нашем доме распоряжалась Римма — с тех пор, как на третьем году нашей совместной жизни я прожёг ей платье, и она сказала: «Всё. Утюг — мой». В конце августа она уехала к сыну — у них родился второй, — и я остался с её утюгом один. Про манжету Римма узнала в октябре, а я в тот же вечер узнал то, о чём она молчала весь сентябрь. Воскресенье у нас начиналось вечером, с гладильной доски...

Мой зонт всегда стоял справа в прихожей, у двери: большой, бордовый, с деревянной ручкой. В понедельник утром его не оказалось на месте — Андрей ушёл на работу раньше меня и унёс его молча, без записки, без сообщения, без слова «можно». Пять дней после этого я ходила с чужим зонтом. И ни разу за эти дни не спросила у сына, когда он вернёт мой, — как у нас принято. Подставка у нас была жестяная, выцветшая до непонятного цвета, и стояла у двери столько, сколько я помню квартиру. Жили в ней всегда два зонта: мой бордовый, справа, и Сашин чёрный, в дальнем углу...

Солнце приходило в нашу комнату в три часа дня и уходило к четырём. Витя садился в кресло за десять минут до — не пропустить бы. Тридцать пять лет я в этот час ставила чайник, подавала чашку на подлокотник и уходила на кухню: час был его...

В два сорок ночи у меня над головой двигали стул — три года подряд. Шорк, второй — и я спал дальше: ночь шла своим порядком. В конце января стул замолчал. Через девять ночей я поднялся на пятый этаж — и теперь в два сорок двигаю стул сам. Я Борис, шестьдесят четыре года, сорок лет отработал в часовой мастерской, а теперь мастерская живёт у меня дома: будильники, ходики, что попроще. Квартира у нас вся тикает — стенка часов в коридоре, полка будильников, ходики на кухне. Надя, жена моя, шестьдесят два года, спит сквозь всё это, как сквозь дождь...

Из кухни было слышно: прок — прок. Так шило входит в кожу. Сорок лет весь Витин гардероб проходил через мои руки, его размер я знала наизусть. А этой зимой первым о моём муже всё узнал ремень. Носки, рубахи, пальто, кепки — всё через мои руки: пятьдесят второй размер, ворот сорок один, ботинок сорок два. Наизусть. Продавщицы в универмаге знали меня в лицо и несли нужное, не спрашивая. За все годы я не ошиблась ни разу и этим, скажу честно, гордилась. Другая моя гордость — коробка с пуговицами: жестяная, из-под монпансье, с золотым петушком на крышке...