"Житейские истории"

Артём вышел из поезда на знакомом с детства вокзале, и первое, что ощутил, — запах. Смесь железной пыли, осенней сырости и сладковатого дыма от блинной. Он сделал глубокий вдох, и пять лет жизни в другом...

Бабушка Катерина перекрестила внучку в дверях трижды, глаза её были мокрыми от слёз, но губы поджаты в тонкую ниточку упрямства. – Вали, вали, умная. В глухомань свою. Там тебя волки съедят, а я даже не узнаю...

Он вошёл в мою жизнь вместе с запахом — едким, густым, многослойным. Запахом немытого тела, старой гнили, дешёвого перегара и безнадёжности. Его привезли в пятницу вечером, и само здание больницы, казалось, съёжилось от этого вторжения...

Артём вбежал в кабинет отца, хлопнув дубовой дверью так, что задрожали стеллажи с дипломами. Он был в помятой шелковой рубашке, от него пахло дорогим табаком и бессонной ночью. — Пап, срочно нужны деньги...

Продолжение. История Наташи не закончилась той улыбкой. Открывшееся знание, как тихая грунтовая вода, начало менять ландшафт ее души. Она больше не чувствовала себя жертвой. Она была наблюдателем. Хранителем тайны, которая ей была не нужна, но которая давала странную, почти мистическую уверенность...

«Была бы у меня такая внучка, я бы еще пожила!» — вздохнула обреченная старушка, заметив малышку в больничном дворе. Слова эти вырвались тихо, почти беззвучно, лишь губы шевельнулись в привычной, старческой гримасе горечи...

От безысходности, Наташе пришлось устроиться дворничихой. Это была не та безысходность, что с надрывом и слезами, а тихая, серая, как пыль на метле. После закрытия фабрики, где она тридцать лет проработала...

Екатерина медленно шла по осенней улице, засунув руки в карманы легкого пальто, которого явно не хватало против пронизывающего ветра. Но она словно не чувствовала холода. Внутри была пустота, ватная и безразличная, надежнее любой теплоизоляции...

Дождь стучал по крыше роддома мерно, как метроном, отсчитывая секунды, за которые рушится целый мир. Андрей стоял у окна, сжимая в кармане пальто смятую пачку сигарет. Он не курил, просто мял ее, чувствуя, как бумага превращается в труху...

Она проснулась от знакомого лязга. Не от будильника с мелодией «Времена года», а от грубого удара металла о металл. Машина. Её машина. Нет, уже не её. Её «Хёндай», поблёскивавший серебристым боком на подземном паркинге, молчал, как и полагается уважающему себя автомобилю в пять утра...

День, когда я вышла по УДО, был серым и бесформенным, как холодец. Ворота закрылись за спиной, а впереди был только город, который за семь лет забыл меня. Жилья не было, денег — крохи, а единственное, что я умела делать хорошо — это молчать и работать на износ...

Овдовев, я перестала ощущать время. Каждый день, неделя, месяц сливались в серую, беззвучную массу, где не было ни прошлого, ни будущего — только бесконечное, мучительное настоящее. Андрей ушел внезапно, оторвав от меня половину души, половину мира. Мы мечтали о детях, строили планы на дачу, хотели поехать на Байкал следующей осенью. А вместо этого я получила похоронку, пустой взгляд его матери на поминках и тикающие в пустой квартире часы, отмеряющие время, которое больше не имело смысла. Город с его навязчивым шумом, чужими лицами и памятью на каждом углу стал невыносимым пыткой...