А.Тененбаум. - Рассказочки и сказочки

КАК БЫ МАТЬ Добрая женщина Галина Ивановна, пенсионерка со стажем, сначала подкармливала бездомных кошек во дворе своего дома, потом за домом и – дальше, куда ещё не ступала нога небезразличного человека. И вот однажды она пришла и в наш детский сад «Соловушка», договорилась с такими же добрыми отзывчивыми женскими сердцами – нянечками и воспитательницами – и они стали почти каждый божий день отдавать ей отходы, которые остаются от детей. Надо сказать, что они не всё, конечно, отдавали, эти отзывчивые женщины. Большую часть они тащили себе домой, в семьи. Там их ждали собственные дети, полуголодные безработные мужья, а где-то и даже сытые и довольные любовники. И Галина Ивановна, с хлопотливыми ежесекундными наклонами лица в простом деревенском платочке, с глубоким чувством верующего, рассказывала мне о том, что она, оказывается, в лесу нашла ещё бездомную собачью мать (рыжую, ободранную с боков)… — А у ней живая кучка таких миленьких собачат! – улыбается Галина. — Они под неё прыгают-ныряют, цопают за длинные соски, а в них не так уж много и молока – и, не насосавшись, выскакивают наружу, бегают вокруг, визжат. Вот я и подкармливаю, как могу. – Ах, в глазах Галины Ивановны сразу зацветает нежная синь. Она там стоит, мокнет, и женщина в такой святой момент даже и не смигнёт. — А вы не боитесь, что они вас как-нибудь возьмут и покусают? – спрашиваю я, выждав этот момент. — Нет, нет, Татьянушка, милая, они ж, как меня видят, издалека уже бегут-встречают, и ластятся, визжат, а накормишь – как урчат! Поинтересней котов. Руки лижут. — А собакам ничего, что руки кошками пахнут? Собаки – они-то ведь их чуют. — Не знаю. Вот ты логически рассуждаешь, а я для них как бы мать. И всё бы ладно в этой душещипательной истории, но появилось-таки, одно «но». А именно: вчера после ужина, когда мы, няньки, фасовали домой еду (что-то получше – домой, похуже – в мусорку и Галине Ивановне), к нам заявилась сама шеф-повар, Альбина Витальевна, и обозвала нас такими словами! Ух. — Признавайтесь, почему в мусорку кидать мало стали, паршивки вы этакие?! – орала она на весь сад. – Неужели сами столько жрёте? А мне чем свиней моих в деревне кормить? Дайте-то, дайте хоть хлеб сюда!.. – И она грубыми толстыми цепкими ручонками стала выхватывать из наших добрых щедрых рук пакеты с несъеденным детским хлебом…

КОНЕЦ СВЕТА В городе наступил конец света. С неба всё время летели космические холодные стружки белого металла, визжал поросячий ветер перемен, клубы сухой манки обволакивали каждого, кто решался выйти из своего засыпанного жилища в поисках магазина или просто совершить адский променад. Холодячие тонны космических азотометанов разжижали миллиардами лет созданную атмосферу, агрессивный мороз в минус пятьсот по Фаренгейту кусал всякого, не различая значимость кусаемого на социальной ступенях, не различая регалий, званий, количество денег в кошельках, мозгов в головах, — в общем, наступило долгожданное время Страшного Суда, но в пределах материка Северной Америки, а точнее где-то в её серединке. В других же местах по-прежнему всё было хорошо: росла зелененькая травка, там паслись мирные толстые животные: коровы, косули, зайцы; медведи не нападали на слабых, они с удовольствием поигрывали на сделанных из молодого тополя арфах, пели красивым бархатным фальцетом народные песни, а когда у них всё-таки случались приступы чревоугодия, то лишь обгладывали сосны, лазая по ним, проворно перепрыгивая с дерева на дерево.

СКАЗАНИЕ О ДИКОЙ ТВАРИ Жила была на свете дикая тварь. Жила она, в общем-то, тихо, мирно, жевала свой хлеб, пила холодную колодезную воду, бегала по лесам, орала нечеловеческим голосом, — с другой стороны в принципе никому не мешала. А дело происходило где-то в западных степях Саксонии – древнейшей здравнице европейской цивилизации и культуры. Как мы знаем из истории, там испокон веков жизнь течет не спеша, жители в будние дни много работают на верфях и свиноскотобойнях, вечерами сидят дома, наслаждаясь каждой человеческой минутой семейного уединения, а по выходным могут выйти на улицу – так, пройтись, прошвырнуться по ярмарке или выпить стаканчик хорошего красного вина с сосиской. Тварь завелась у них весной, когда оттаяли снега и понеслись пучины снега вниз со скал в степи – и далее на Кавказ. Тварь – по слухам это был всё-таки человек, хоть и обросший – пришла откуда-то с юга и не стала мигрировать дальше, видимо облюбовав здесь себе уютное дикое лежбище. Старики говорили, что лежбищем служила целая опушка леса посреди заросшего бурелома, а тварь – нагулявшись и наоравшись ночами по тихим немецким окрестностям – приходила, удовлетворенная, и спала уже до утра под страшным сухим дубом полноценным сном младенца. Летом жители не особенно тяготились гостем, к тому же его редко видели, а иногда его путали с местным медведем или лосем, или их – с ним. Свиноверфи же отнимали практически все силы, а вечерами люди сидели дома в теплых носках, свитерах и классических германских шапочках с мягкими пушистенькими помпончиками, которые заботливые женские руки вязали испокон веку из рапса и отбитой козлиной кожи. А когда будние дни заканчивались и начинались выходные, то в городе тогда частенько звучала духовая музыка, играли что-то из Брамса, что-то из Гайдна, а что-то из молодого страстного Штрауса. Поэтому нечеловеческие твариные крики всегда заглушались гармоничной красивой немецкой музыкой… Так было до осени. Осенью в один из дней выяснилось, что кто-то с ночи покусал озимые и они теперь не доживут до весны. Потом по мясным лавчонкам прокатился слух, что со свинофермы пропали две свиньи, пять беременных куриц и главный свинорез Ханс Фляйшгрубер – а что было уже фактом чрезвычайным. В одночасье дошло до общественности. Общественность возмутилась, зашевелилась и как следствие – расплескалась по городу, по местам и местечкам. По келлерам начали пить кружками пиво и закусывать сырокопченой колбасой – в будние-то дни-то! Свиноверфи встали, бюргеры собирались в стачки и гоготали как гуси, обсуждая происшедшее, и только доярки не знали, что им делать. Короче, жизнь пошла другая, не та, что была до сего дикого случая, — иная. Люди мало спали, мало ели, но много пили и хрипло грязно ругались на своем саксонском диалекте. Не помог, вызванный из Ватикана монах-григорианец из ордена Франциска-Клавдия Десятого. Его изуистские готические обряды и песнопения не вызвали окаянного демона из леса, и тогда порешили изгнать дьявола старым дедовским способом – с помощью крестьянских колотушек, топоров, цепов и крюков с овчарками. Горожане пошли по лесам, окружая предполагаемую опушку с буреломом, где якобы селилась дикая тварь. Ходили-ходили бюргеры, мюллеры и прочие свингеры с овчарками и доярками – но тварь, увы, найти не смогли, и к темной ночи пошли нах хаузэ отсыпаться от недельного пьянства и бесплодных поисков. А на следующий день наступила зима. Тварь больше не выла, тихо как-то стало, покойно. Падал снег, замерзали пруды, утки недовольно резиново покрякивали и на чисто немецком языке жаловались величавым лебедям на свой не сладкий кухен жизни. Лебеди печально топорщили крылами, форель, закатив глаза, каменела на дне. Не смогли жители той сказочной долины переломить себя и совершить поступок. Они проснулись и, не похмеляясь, как есть пошли на работу. Свиноверфи ожили, скотобойцы снова вошли в ритм своего нехитрого дела, доярки опять нащупали смысл своего средневекового существования. Но куда же делась тварь? – спросите вы, задумчивые мои читатели. Не спеша отвечу: риторический это вопрос. Сложный. Ответов много...