Снежная Азия: Тата, северные собаки и Алтай

Воры-рецидивисты Значит дело было так. Вернулись мы с пацанами с покатушек. Всё как обычно — пацанов в свободный полёт, нарту на стену, карабины на гвоздь, чтобы не заиндевели. Прохожу веранду, а дверь нараспашку. На улице не то, чтобы Тунис — за минус двадцать. Тихо тихо захожу в дом. На кухне бардак. Книжки, обрезки шкурок, специи — всё на полу. Аккуратно беру топор и на цыпочках захожу в зал. В зале погром. Такой с выдумкой. Со стены сняты открытки. На полу земля из горшка. И только люстра медленно раскачивается. Оборачиваюсь — ничего. Бред какой-то. Так же тихо, как во время землятресения. Но, тут всегда так тихо, что слышно, как падает снег и пульсирует кровь. Ещё раз присматриваюсь к люстре — бааааа! Ухватившись лапками за нитки, на абажуре висит толстенькая сойка. Крепкая, шоколадная птица с васильковыми перьями на крыльях. Качается и смотрит на меня. В упор. Медленно подхожу к ней и беру за спинку. Как яблоко или попугая. Было дело — как-то ловила. По заданию. Выбрасываю птицу в окно и только звать пацанов домой, понимаю, что на меня кто-то смотрит. Поднимаю глаза. На радиаторе под потолком ещё одна. Такая же толстенькая и коренастенькая. Нахохлилась и заплющилась. В мороз они не просто проскальзывают в дом. Они его штурмуют. Внаглую пролетают над головой. Шмыгают через плечо. Протягиваю руку, аккуратно хвать за грудку и в сени её. Улетай, блин, пока мои архаровцы в снегу гнёзда копают. Сойки завелись у нас недели три назад. В начале я думала, что это дятлы решили уничтожить нашу избушку. Сидишь, бывает, утром на кухне. Пьешь кофе. Смотришь в окно. И через весь дом назойливое и уверенное «тук, тук, тук». Это, оказывается, сойки устроили себе столовую на коровьей ноге под стропилами. В начале одна. Потом две. А потом и вовсе целая стайка — человек десять. Куда-то выгнали синиц. И почти распугали поползней. Ходят очень важные. Я даже бросила им на столе коровий позвоночник с кусками мяса — пусть лакомятся. А пацаны вечерами напролёт его таскают по выгульнику и закапывают. От птиц прячут. Волнуются. Выпустила его воришку в окно, а там ещё один. Смотрит на меня с холодильника и вытаскивает из горшка сушёную гортензию. Ту самую, за сохранность которой я всё лето головой перед мамой отвечала. Она мне так и говорила — «что хочешь, то и делай, но за гортензию убью». А тут, этот гад, сидит и стрижёт на пол лепестки. Так же медленно подхожу к нему, а он на кровать. Тоже медленно. Мы же на земле тюрков, тут вообще торопиться не принято. Тем более кипишить. Медленно касаюсь мягкой грудки. Не люблю трогать мелких животных — там под этой шкуркой такая беззащитная хрупкость бытия, что аж оторопь берет. Одно неловкое движение и ты из бодхисаттвы превращаешься в хищника. Замираю, чтобы рассмотреть какую красоту создала природа. Чистый, здоровый, сытый, перья все переливаются, как сталь под южным солнцем. Настоящий гость из тайги. Тут, в моей избушке на самом её краю. Вот прямо тут, в комнате, где стоит моя кровать пересекся мир человека и мир природы. А раз это случилось прямо тут, то и границ никаких нет. Это всё один большой средний мир. Над головой Ульгень Хан. Под землей — Эрлик Хан. А тут мы — жители среднего мира. Пока я, как заворожённая, пялилась на птаху, она осмелела и цапнула меня за палец. Сжимает клюв и дерзко смотрит мне в глаза. Свободный. Бесстрашный. Дерзкий. Выношу его во двор, пытаюсь бросить, как других… а он жуёт мне ладонь и лапками держит за куртку. Тут уже и мои архаровцы подтянулись с удивленными мордами — «бааааа, красавица наша, сойку изловила, дай посмотреть, одним зубиком». Подняла руку повыше. Тряхнула. Птичка оттолкнулась и взлетела на берёзу. Пацаны ещё долго нюхали мне руки. С каким-то совсем нескрываемым восторгом. Втягивали воздух и смотрели в глаза — «надо же, кулёма-кулёмой, а сойку поймала». Думаю, это всё потому, что они ловят мне мышей и синиц, а потом приносят на кровать. Подкармливают. Заботятся. Коты. Северные. #ЖизньСкобелями

Не ссы: или как я по хребту съездила ⠀ Эту бы голову да в хорошие руки — так про меня в школе говорили. Понимаете, да, руки у меня со школы так себе. В смысле, не крюки, просто деятельные. Романтично это называют «пассионарий». Я в лучших традициях — на всю голову. Пассионарий. ⠀ Нас опять накрыло фенами — тёплые ветра, делающие из Турочакского района оазис на разломе североазиатской зимы. Фенами принесло снег. Много снега. В день см по 30. Позавчера. Вчера. Сегодня. Я все эти дни ходила — места себе не находила. Очень мне хотелось забраться на хребет с пацанами и нартой. А там бесноватый небесный горшочек всё варит и варит… белую крупу на белую землю прямиком с белого неба на весь белый свет. ⠀ Сегодня плюнула. У меня же полозья новые — не лыжи эти, прости господи, а человеческие полозья нартовые. Режут снег, как раскалённый нож масло. Жёсткие. Одно удовольствие. В общем, не выдержала я. Пацанов в шлейки. Себя на карабин к нарте. Пошли тропить на хребет. Снега по колено. Но, свежего, как пух. Забрались, Торт лёг в сугроб: ⠀ — Жарко, дальше не пойду. ⠀ Минус восемь — в такую погоду только в снежном гнезде лежать и соек считать. ⠀ — Если белый будет лежать, то я буду орать — заорал Норд. ⠀ Норда тоже можно понять — шуба у него не такая внушительная. Чёрный бегает и не мёрзнет на закиси метаболизма и дури, в первую очередь. ⠀ Короче, развернула я пацанов домой. Торт ещё так глянул на меня, как Клинт Иствуд, и сразу на четвёртую маламутскую скорость. Это когда маламут превращается в шар, висящий в воздухе и за ним не успевает даже хаски. На хребет мы лезли минут 40. Спустились за 6 — я засекала. В самом конце, нарта улетела с тропы, рюхнулась носом в снег и я того в «эскимосский переворот». ⠀ Вернулись домой. Пацаны — пить и спать. А мне не сидится. И как назло я вообще все сделала уже — воду и дрова принесла, полы помыла, снег покидала, трассу накатала, в универмаге была. Такие бодряки, что просто гирей не отделаешься… пацаны храпят, снег валит, а я, как Наполеон на Корсике. Хожу туда-сюда по домику. Надо мне. Свершений. ⠀ Плюнула. Надела шапку. Взяла лопату и бутылку бензина. Завела снежик. Поеду одна на хребет, раз собачки не хотят. Дорога на хребет крутая — узкая нитка, рассекающая тайгу боком горы. Едешь по такой дороге, а машину всегда заваливает в сторону от склона. Гусеницу туда же подтаскивает. ⠀ Чтобы это место пройти, нужно просто добавить газа. «Не ссы, Татуля» — я четвёртый год активно шарюсь по тайге, поэтому, говорить с собой уже вошло в привычку. Скорость 26 км/ч — так, по хорошей трассе и лёгкому рельефу, могут стартануть мои пацаны. Но, тут ощущение совсем другое — я стою двумя ногами на подножке, балансирую снежиком, чтобы его не свезло с тропы. От лёгкого касания пальцев, движок разрывает рыком молочно-белую тишину. Подо мной 380 кг механики. ⠀ Машина выпрыгнула на хребет. За спиной белым бельмом висит зимнее солнце. По горам тянется белый снежный морок. Весь мир затянут снегопадом. Чернеет тайга. Небо, как бетонная плита. И это беспонтовое солнце — как комета из фильма Л фон Триера. Изредка кедры не выдерживают натиск и с лап падает снег — длинными тягучими струями. Как на японских акварелях. И весь этот мир, как коростой, затягивает дневным сумраком. ⠀ Мне становится не по себе и я даю слабину — начинаю искать место, чтобы повернуть назад. Вообще, это самое тупое, что можно сделать тут на хребте. Самое тупое и поэтому — самое человеческое. Просто законы человеческой логики не действуют в мире животных и в мире машин. В шаге от тропы снежное болото — тяжёлое влажное месиво мне по ягодицы. Я съезжаю с тропы. Понимаю, что зря. Сбрасываю скорость. Понимаю, что зря. Понимаю, что вообще зря очень много рефлексирую… снежик плотно садится в снег. ⠀ Спрыгиваю. Хорошо, что я в резиновых сапогах — снег моментально начинает напитывать штаны влагой. Скидываю краги, достаю лопату и начинаю копать: ⠀ — Чё, Татуля, эндурик слишком просто, да?! Толи дело снегоход! ⠀ Плечи ломит от подъема. Пальцы начинают чуть чуть подмерзать. Штаны насквозь. Я смотрю на небо — с тех пор, как я начала активно ходить по тайге, я не поль