Андрей Газаев

(памяти моего деда, Язвинского Андрея Георгиевича, танкиста, участника Великой Отечественной Войны) Тишина. Только шелест огня В старой русской печи. Я спрошу у тебя Ну скажи, почему ты молчишь? Почему у тебя вдруг померкли глаза, И по впалой щеке прокатилась слеза. Почему ты один, молча смотришь в окно, И под взглядом твоим потемнело стекло. А по крыше стучит, белой россыпью, град, Но ты слышишь опять страшный бой канонад. Ветер гулко шумит, веткой бьется в стекло, Ты не скажешь ему, что ты с ним заодно, Ведь ты так же, как он, был отчаян и смел И пройти через ад, пол Европы сумел...

Поздний декабрьский вечер. Уютная однокомнатная квартира. Приглушенный свет потолочных ламп. Тихо дремлющий возле окна, греющий правый бок у теплой, ласковой батареи, старый диван, точнее, диван-кровать. Устало раскинувший свои разложенные конечности, изредка поскрипывая натруженными за долгие годы суставами, стеснительно и неловко поблескивая затертостями, и уже намечающимися залысинами, на некогда великолепных и красивых, кожаных подлокотниках. -----------------------------------------------------...

Поздний декабрьский вечер. Уютная однокомнатная квартира. Приглушенный свет потолочных ламп. Черная, обманчиво мертвая плоскость телевизора, словно стоячая вода, застывший дым бесконечности. Бездонная глубина, в которой тонет взгляд, обратным эхом рождая смутные картины в нашем сознании. Если долго всматриваться в бездну, то неожиданно осознаешь, что бездна всматривается в тебя. Иногда мне кажется, что эта фраза сказана именно о той самой бездне, что скрыта в этом странном, холодном и ко всему безразличном устройстве...

Поздний декабрьский вечер. Уютная однокомнатная квартира. Приглушенный свет потолочных ламп. Задвинутый в самый угол, словно в наказание за провинности, книжный шкаф. Хранитель тающего света знаний. Реликт уходящей эпохи читающего человека. Умирающий динозавр, медленно теряющий свою значимость, свою привлекательность, свою реальность. И где-то там, в его потаенных глубинах, заставленных все еще живыми книгами, уже смутно проявляются, перетекая друг в друга и перемешиваясь, бледные миражи. Толи забвение, пыль, пустота и тлен, то ли гарь и ужас «451 по Фаренгейту»...