📜Недушная история📜

Париж 1920-х годов для русской эмиграции был городом фантомных болей. В маленьких кафе пахло дешевым табаком, пережаренным кофе и неистребимой тоской по той России, которую они унесли на подошвах своих стоптанных сапог. Среди этой толпы изгнанников Иван Бунин выделялся своей почти пугающей, надменной осанкой. Его лицо казалось высеченным из холодного камня, а взгляд — взглядом человека, который уже увидел конец света и не нашел его интересным. Рядом с ним, как неизменная тень, всегда была Вера Муромцева — женщина с «мраморным лицом» и огромными, вечно печальными синими глазами...

«Пойдём, Тася», — просто сказал он при первой встрече, едва взглянув на юную гостью в синей матроске. Ей едва исполнилось шестнадцать, ему — семнадцать. Тётка Михаила лишь радостно всплеснула руками, отправляя их гулять по солнечному Киеву. Они часами бродили по музеям, а вечерами «преступно» целовались в кустах после театральных премьер, не замечая ничего вокруг. В ту пору родители Татьяны, столбовые дворяне из Саратова, были в настоящем ужасе от этой пламенной любви. Чтобы разлучить влюбленных, Тасе предлагали даже уехать на учёбу в далёкий Париж...

— Умираю от жажды... Неужели никто не придет? — 25-летняя Екатерина лежала на родильной постели, почти теряя сознание. Только что она произвела на свет наследника престола, Павла. Но как только ребенка спеленали, императрица Елизавета Петровна велела забрать его и унеслась прочь. О роженице забыли. Ей не принесли даже стакана воды. Она лежала одна, брошенная всеми, в то время как во дворце уже палили пушки, празднуя рождение будущего самодержца. В тот момент София Августа Фредерика, приехавшая в...

— Где брат твой, Авель? — Глас Божий гремел над пыльной равниной, но Каин лишь крепче сжимал пальцы. Он не просто уничтожил брата. Он разрушил хрупкий мир своих родителей, которые еще помнили вкус райских плодов. Мы привыкли думать, что детей у Адама и Евы было трое: Каин, Авель и Сиф. Но представьте себе мир, где на всей планете — всего одна семья. Чтобы «плодиться и размножаться», как велел Создатель, им пришлось пойти на то, что позже назовут страшным грехом. У Каина и Авеля были сестры, чьи имена вычеркнуты из канонической Библии, но сохранились в пыльных свитках апокрифов...

— Лицо! Посмотри на свое лицо! — Учительница в ярости хлопает ладонью по столу. — Ты в школе или на панели? Смой это немедленно! Десятилетняя Катя смотрит в окно, не шелохнувшись. На её ресницах — густой слой туши, а в глазах — холодное безразличие. Ей только что исполнилось девять, когда режиссер Александр Разумный выхватил её из толпы школьниц для фильма «Личное дело». А через год она проснулась Женькой из «Тимура и его команды» — главной пионеркой огромной страны. Но за этой улыбкой на экране скрывалась тайна, от которой у её деда холодели руки...

Бонн засыпал рано, окутанный сырым туманом с Рейна, но в одном окне на Боннгассе свет не гас до самого рассвета. Маленький Людвиг стоял на скамеечке перед клавесином, его затекшие пальцы едва слушались, а глаза слипались от усталости. За спиной тяжелой тенью возвышался отец, Иоганн, от которого остро пахло дешевым вином и застарелым табаком. — Еще раз, тупица! — прорычал Иоганн, и тяжелая ладонь опустилась на плечо ребенка. — Моцарт в твои годы уже давал концерты перед королями, а ты ковыряешь клавиши как сапожник! Играй, пока не выйдет чисто, или останешься без завтрака...

«Неужто этот волчонок и впрямь решил венчаться на царство? — прошептал старый боярин, кутаясь в соболью шубу и поглядывая на юного великого князя». В ту пору стены Успенского собора еще не видели столь юного правителя, дерзнувшего принять титул царя, ранее принадлежавший лишь византийским императорам и ханам Орды. Ивану едва исполнилось шестнадцать, но в его тяжелом, не по-детски подозрительном взгляде уже читалась воля, способная сокрушить любого, кто встанет на его пути. Он был сиротой с восьми лет, выросшим среди криков, взаимных проклятий и кровавых интриг враждующих боярских кланов...

Санкт-Петербург, лето 1880 года. В домовой церкви Царскосельского дворца пахло ладаном и старым деревом. Воздух был настолько густым, что казался осязаемым. У алтаря стояли двое: немолодой мужчина с усталыми глазами — император всея Руси Александр II, и молодая женщина с сияющим взглядом — Екатерина Долгорукова. Прошло всего сорок дней со смерти законной императрицы Марии Александровны. Траур по этикету должен был длиться год, но император не желал ждать ни секунды. — Как долго я ждал этого дня....

В ту пору Псковские земли были укрыты такими густыми лесами, что солнце едва пробивалось сквозь кроны вековых дубов, а над рекой Великой вечно стлался серый, тяжелый туман. Юный князь Игорь, еще не знавший горечи поражений и тяжести золотого венца, преследовал в этих чащах раненого вепря. Одежда его была изрезана колючим кустарником, а сапоги покрыты речной глиной. Охота увела его далеко от дружины, к самой кромке воды, где у берега качалась небольшая ладья. — Эй! Кто там на воде? Пособи перебраться! — крикнул он, поправляя тяжелый колчан...

«Не хочу разути сына рабыни!» — этот вызов, брошенный юной Рогнедой, эхом прокатился по залам отцовского терема в Полоцке. В ту пору стены древнего города казались неприступными, а сама княжна, в чьих жилах текла благородная варяжская кровь, не сомневалась в своей правоте. Она была Гордиславой — так звали её близкие, и это имя как нельзя лучше подходило к её осанке и ледяному взгляду карих глаз. Рогнеда видела в сватовстве Владимира не союз, а оскорбление, ведь её прочили в жены киевскому князю Ярополку...

— Твой Шах смеет диктовать условия? — закричал он, подходя вплотную к послу. — Передай своему господину: Султан здесь я! Это я верчу Сулейманом, как хочу. Его воля — в моей руке, его печать — на моем столе. Я — тот, кто ведет этого льва на поводке. Если я захочу, от вашей Персии не останется даже памяти в книгах! — Разум — это око души, паша, — тихо сказал он. — Но ваше око, кажется, застлано пеленой. Жаль. Мы надеялись встретить здесь мудреца, а встретили лишь раба своей гордыни. Золоченая рукоять сабли холодила ладонь, но Сулейман не чувствовал этого холода...

Январское небо 1917 года над Петроградом было тяжелым, точно свинцовая крышка гроба. Город замер в ледяном оцепенении, а по улицам ползли зловещие слухи, страшнее лютых морозов. Говорили, что в Малой Невке, под Петровским мостом, городовые выловили тело мужчины. В утопленнике быстро опознали Григория Распутина — «святого черта», «нашего Друга», человека, который, казалось, держал в своих немытых руках судьбу огромной империи. Григорий Ефимович Распутин не был монахом, хотя вся Россия знала его как «старца»...