Тоже Сказочник.

Скоро новый год. Снегом замело все крыши, На дворе пурга, метель Новый год в окошко дышит Жалобно скребётся в дверь. Я его гоню с порога. Мне сейчас не до него. Пусть идёт своей дорогой Пусть оставит одного. Дел скопился целый ворох, Разных мает и хлопот. Под окошком скрип и шорох, В дверь стучится новый год. Мне б часок добавить в сутках, Не в подарок - так хоть в долг. Мне, ей богу, не до шуток Не до праздников, ей бог.

Когда сказки встречаются на одной страничке :) Минутка хулиганства. Ревёт навзрыд хозяйка пряничного дома. Беда пришла, откель не ждали... Казалось, что в лесу давно ей всё знакомо, а тут - сожрали крышу, наследили на портале! И нет следов, чтобы пустить по следу волка, один лишь отпечаток башмака. Но зверя гнать на крышу никакого толка, летать пока не научились волки, а вор ушел куда-то в облака. Во сне старушка слышала жужжанье, но не понятно, в левом или правом ухе? А вскоре увидала звёзд мерцание, а крыша улетела ... В чьём-то толстом брюхе.

Псы Останови!   Попробуй!   Рискни! Нас немного, дай Бог, десятка два. Мы подобны волне, готовы смыть врага, и количество абсолютно не важно. Мы лавина, сходящая с горы, на неосторожно чихнувшего путника. Шум, производимый нами, подобен грому, мы подобны урагану! Они бегут, бегут прочь, лишая нас удовольствия, в который раз. Трусы! Совсем недавно нас было несколько сотен, несколько сотен честных мужей и жен, любящих свои семьи, свою землю, свой род, теперь нас остались единицы, а еще чуть-чуть и никого не останется. Наш род погиб, вырезан под корень и выжжен, остались только мы — старые псы. Только мы еще готовы идти на копья, ломать их и рвать плоть врага зубами. Никто не останется безнаказанным. — Шаг!   — Шаг!   — Шаг! Рев Громогора останавливает нашу волну. Только он еще сохраняет рассудок, только его пасть не покрыта пеной. Они остановились, значит, скоро нас накроет тенью от стрел. Совсем скоро мы недосчитаемся еще нескольких братьев, зато от этого отряда останутся одни воспоминания, и те не долго. Настанет черед и тех, кто мог бы помнить, так память будет похоронена навеки. Звон луков сливается с нашим воем. Кто быстрее, стрела или плоть? Наши тела взлетают в воздух, перелетая через стену щитов. Жала стрел по самое перо втыкаются в землю, пришпиливая несчастных. В ход пошло все, когти зубы, ножи, топоры, в нас не осталось ничего человеческого, в бой пошла стая псов. Время остановилось, я вижу страх, чую страх. Он бьет в нос, пьяня, застилая разум. Сладок вкус крови, упоителен аромат ужаса. Крики боли и вой победы, стоны умирающих и священный гимн, покрывают поле. Над телами самозабвенно исходит в экстазе старый священник. Его ряса, порванная в боях, давно утеряла пристойный вид. Борода, заплетенная в косички, стоит колом. Руки, совсем недавно окунавшие младенцев в купель, покрыты порезами и вымазаны в крови жертв. Старый Феодор, отринул имя, данное ему во Христе, и теперь с нами рядом стоит Неждан. Мрачным утесом возвышается он над горами трупов, отпевая всех, и правых и виноватых, отправляя всех в царствие небесное, где каждому будет воздано по заслугам. Голос его страшный, проникающий в самое сердце, звенит, раскалывая наши головы, заставляя остановить жатву. Враги лежат, отряд Рыцарей Псов нарвался на засаду, а мы, те, кого они не считали за людей, тех, кого они презрительно называли собаками, празднуем горькую победу. Горстка одетых в рваные кожанки, вооруженных короткими копьями и ножами мужиков. Старики, всем уже под сорок. Руки у большинства скрючены болезнями, спины согнуты трудом и возрастом, глаза воспалены от дымов. Из трех десятков, собравшихся на пепелище родового гнезда, осталось семеро. Старые псы. Громогор, когда-то воевода и детинский наставник. Неждан, Жрец Христа, которого его же собратья не считают равным, почитая нас язычниками погаными. Воувк и Груздян, братья, прошедшие дружину и оставившие здоровья на княжьих ладьях, Лихомор-следопыт, Зевота-богомаз и я, Псой Рваный, ушкуйник, едва успевший вылезти из горящего терема, из самых его подвалов. Всё, что от славного рода осталось — семеро старых, ломаных жизнью псов. Мы даже не волки, куда нам. Псы, битые, знающие жизнь и людское скотство. Семь старых псов идущих по следу, не думающих о завтрашнем дне, существующих только сиим моментом, только СЕЙЧАС. А сейчас, сейчас надо добить раненых, предать земле друзей, зализать раны и в погоню. Из закованных в железо ратников Ордена не должно остаться никого, все, приложившие руку к гибели нашего рода повинны смерти, а кроме нас привести приговор богов в исполнение некому. Пал Неждан, допел свою молитву старый монах, разрублена спина, как только стоял? Шестеро нас, и только трое на ногах. Богомаз ласкает культю левой руки, Груздян перетягивает ногу, выдернув из нее четыре стрелы, не ходок Груздян, и так был тяжел на подъем, а теперь и шагу не ступить, брат его не рыдает лишь потому, что нечем. Бросим мы Груздяна, не

Параллельные прямые не пересекаются, Как бы близко не проходили. Коль нагрешил, то поздно каяться, Лить слёзы свои крокодильи. Не боги правят людской судьбой, Не демон толкает на преступленья. Важно всегда оставаться собой, Даже плывя против течения! Можно ходить вокруг да около, Слюни роняя и пряча взгляд, А можно в небо рвануть за облаком, И будь что будет! Ни шагу назад! Людям запомнятся только деяния, Не важно, предателя или героя. Так что не стой, будто ты изваяние, Действуй, как знаешь, и будешь достоин.

Хай, я живу в придуманном мире, где люди добры, а кошки серы. где много еды, но не сверх меры, где дырки — только в хорошем сыре! ведь я живу в придуманном мире. да, я живу в придуманном мире, где светит солнце и тут же дождь, где свет в оконце, и стекол дрожь. где выстрелы — исключительно в тире! ведь я живу в придуманном мире. Пусть я живу в придуманном мире, Где гадость в глазах и улыбки на лицах, где никому не мешало название милиции, где дверь целый день не закрыта в квартире, ведь я живу в придуманном мире. Вот так я живу в придуманном мире, и мне здесь тепло, светло и уютно. Не вижу я брани на стенах в сортире, да и вобще, всё довольно "кулюторно". Добрые люди в белых халатах ко мне приезжают на белой машине. Новая жизнь на препаратах, прежняя — на карантине

В большой зале темно. Слышен плеск волн, где-то рядом, там, за колоннадой, неспешно несет свои темные воды Ахерон. Тускло мерцают звезды, луна робко выглядывает из-за туч, желая увидеть происходящее, но боясь быть замеченной. Шутка ли — Семья общается с Семьей. У синего огня сидят они. Все мрачны и суровы. Все чем-то неуловимо похожи. Хотя нет, не все, один выбивается из картинки. Он не может усидеть на месте и постоянно перемещается, пусть и не покидая небольшого пятачка. — Да … — растягивая это короткое слово, вкладывая в него всё свое недоумение, говорит чужак. — Я-то думал — моя родня странная, но ваша семейка… — За словами следи, Агорей! — тотчас вскидываются трое. Первый могуч, тело налито силой. В руке — меч, за спиной — щит. Мгновение — и перед чужаком вырос воин, готовый к битве. Рядом в тот же миг появился и второй. Черен телом, на руках — длинные когти, сверкающие темной бронзой, за спиной — крылья, кованные из нее же. Третий появился из ниоткуда, встав за спиной чужака. Слова сорвались с его уст, но слышны не были. — Морос, — казалось, чужака забавляет всё происходящее. — Не надо стоять у меня за спиной, не люблю я тебя. — Сядьте! — Властно окликнул вскочивших одетый в черный хитон муж. — Пусть договорит. — Спасибо, Эреб, Отец мрака, — шутливо склонил голову чужак, качнув полями петаса. — Ты мудр, как и подобает отцу такой большой семьи. — Говори, Тихóн, говори, мы свое сказали, — слегка приподнявшись в своем черном троне, пророкотал Мрак. — Но думай прежде. — Я согласен! — коротко бросил чужак. — Полностью, со всем. Он посмотрел на сидящих. Все они устали, все ранены. Две семьи откликнулись на мольбы людей, вышли на бой с Первыми, прежними повелителями мира, жившими среди смертных, требовавшими кровавых жертв. Одни спустились с Олимпа в сиянии солнца, брызгах волны, в громе и молниях. Вторые пришли извне. Теперь Первые — в Тартаре, их потомки разбиты и разрознены, на них охотятся герои, а Семьям пора делить мир. Эреб мудр, он понимает, кого звать, с кем говорить. Пускай Гермий не из Тройки, но умеет убеждать, да и не горд. Другой бы пошел на принцип — и гореть второй войне, на радость Арею, на горе людям, на пользу Первым. Одно неосторожное слово — и с таким трудом сброшенные в Тартар вырвутся обратно. Противостоять Тёмным? Можно. Сильны Трое: могуч Зевс, Повелитель Молний, неудержим Посейдон, Колебатель Земли, неотвратим Аид, Владыка Мёртвых. Остальные подстать им, но и у Тёмных есть кем похвалиться. Выстоит ли Афина против Арея? Кто сможет остановить этого неистового в битве воителя, кто встанет на пути его колесницы и колесниц его деток: Фобоса, Деймоса и Энио? Кто сможет сдержать эриний, пусть и осталось лишь троица? Кто устоит против Танатоса и Гипноса, кто останется жив после встречи с Мором? Тёмные, олицетворение Смерти, Войны и Мести во всех их ипостасях. Люди их не примут, призовут лишь в отчаянии, так зачем же воевать? — Я поговорю с Отцом, — говорит чужак. — Он меня послушает. — Это хорошо, — кивает сидящий на черном троне. — Но доверять его слову я не могу. Как доверять отцеубийце? Гермий, обе семьи ослабли в боях с Первыми, но если Трое не примут мое предложение, война продолжится. — Примут, Мрак, или я — не Гермес, — улыбается чужак. — Примут. Повтори условия. — Арес и Гефест будут жить среди вас. И их дети тоже, я должен быть уверен, что Трое не замышляют предательства. — Хорошо, Мрак, — кивает чужак. — Я смогу уговорить отца и дядьев. Но Царство Мертвых должно отойти Аиду полностью. — Согласны, — кивает в ответ Эреб, движением руки осаживая Танатоса. — Так будет, но мои дети будут следить и за Аидом. Без Харона никто не должен войти в Аид, и пусть Адмет не надеется на силы Танатоса, пусть следит за мертвыми и одаряет людей земными богатствами, но отнять душу ему никогда не будет по силам. — Так и будет, Мрак, клянусь, — опять кивает чужак. — Ждите, Тёмные, ждите вестников мира.

Скрипучими полами, рассохшимися ставнями. Стёсанными степеньками, и запахами давними. Забытой когда-то кепкой с ромашкой и леденцом, прилипшим к бумажке, в старом комоде, стоящим в прихожей. Чувством покоя, на детство похожим, что не доступно для разных дворцов, избушка встречает новых жильцов. В старом саду, заросшем малиной, будто из сказки или былины, домик этот заброшен давно. Только вот кошка смотрит в окно. Как встарь завелась, как столетия назад, кошка и кот сторожат дом и сад.

Клятва Крестом к кресту, плитой к плите, ряд за рядом, плечом к плечу, Плотным строем стоят в темноте, Те, кто был предан огню и мечу. То не туман среди старых плит, То не ворон кричит в ночи, То души тех, кто в бою убит, Для новой битвы точат мечи. Да, на могилах давно нет цветов. Да, позабыли их ратный труд, кто присягал, тот всегда готов, Мертвые только сигнала ждут. Рявкнет труба и взовьется стяг, зыбким полотнищем дыма костров. Покинут могилы, чеканя шаг, И бросятся в бой, сквозь тьму веков. Клятву дают один лишь раз, вот так и я поклялся когда-то. И среди старых кольчуг и кирас, мелькает шинель, шинель солдата.

Предновогоднее? Ветер вьюгой бьётся в окна Продирая до костей, Под узором стёкла блёкнут, С того света ждут гостей. Нету жизни за оконцем, Только мрак и волчий вой, Что ушло — пусть остается, Под колодой гробовой. Льдом окована дорога, Ёлки, словно цепи рун, Встанет ночью у порога Пастырь мертвых Карачун.

У меня подрастает дочка, младшенькая, старшая уже серьезная девушка, а это.. Это Янот. Если она не ходит по потолку - я счастлив. Так вот, Янот ждёт снег! За окном стоит зима, Уши жжет мороз. Одеваюсь я сама, Шарфом прячу нос. Ноги суну в сапоги, На густом меху, Будут две мои ноги, По уши в снегу! Мне вчера сказал сугроб: "Покори меня!" Подбираю гардероб, Для потехи дня.

Ржаво-бурый мрачный лес, Неба давящий свинец, Зеркала застыли в лужах... Год сожрал себя на ужин. Через мутное окно, Снега жалкое пятно, Будто выбитые зубы, Вместо пышной белой шубы. Что за дурь, обряди́ть ёлки, В разноцветные иголки? Настроенье это вот... Здравствуй, жопа, Новый год.