Поэтически неблагонадёжен

27 февраля ежегодно отмечается Международный день оптимиста. Его отмечают те, кто не умер за время, прошедшее с предыдущего дня оптимиста. Я оптимист. Я верю: нам достался Тот самый – наилучший из миров; И пусть в нём жить немножечко опасно – Другой бы был ещё не так суров. В другом бы мире было пострашнее – Мы б там от страха пи́сались в ночи; А тут – сплошная благодать для нервов (ты только в ухо мне «спасите!» не кричи). *** Накроюсь простынею над могилкой И сам в неё вперёд ногами упаду… Я оптимист. Мне ничего не страшно. Рай впереди. Ведь мы уже в аду.

В выходные посмотрел по ящику дайджест очередного громкого и истинно по-питерски бессмысленного и беспощадного преступления. Кто не в курсах – см. сухие подробности здеся: megapolisonline.ru/...hhe/ А кому интересны "мрачные подробности" – то здеся: dzen.ru/...1722 И вот что всколыхнулось лично во мне: Ведущий на меня глядит с экрана: — Все виноваты! – грозно он изрёк, И пальцем ткнул в лицо мне из эфира, И тем на муки совести обрёк. — А был ли мальчик? – я в ответ ему кидаю (Как классик нас когда-то вопросил); Нет, я не циник, я уже почти рыдаю, И соболезновать готов по мере сил. Но почему-то я в одном почти уверен – Что случай этот нам урок не принесёт; И пусть преступник быстро был задержан И наказание, конечно, понесёт. Вот только мальчик – сгинул, словно не был… И не вернуть его назад, ну как не плач; Преступник жертву заменить не может – Бессильны в этом плаха и палач. Да разве дело в том, что он решился Своим страстям его наладить на убой? Да просто этот мальчик приключился Ненужным никому самим собой. И я зазря прознал про эту драму – Теперь вот слёзы лью, как крокодил; Но вы не плачьте – никакой надежды нету, Назад оттуда ведь никто не приходил. Давайте же забудем поскорее Про мальчика – что не был или был?.. Его не человек убил руками – Его наш век бессовестный сгубил. Напрасно строить нам предположенья, И в прошлого оглядываться даль: Никто не виноват – и все виновны, И жалко всех – и никого не жаль.

Вчерась наш президент выступил в Национальном центре "Россия" на просветительском марафоне общества "Знание" под замечательным девизом "Россия – семья семей", где объявил открытие Года единства народов России. Соответствующий указ был подписан 25 декабря 2025 г. «Когда смотришь в зал, да и на сцену, то возникает чувство удивления и восторга – удивления от этого многообразия и восторга от того, что мы все вместе», – сказал президент участникам форума. В зале в подавляющем большинстве были молодые люди в национальных костюмах народов России. Я же по поводу единства в многообразии (лиц) имею следующее суждение: Многообразье лиц восторг рождает, И удивление: в какой же я стране? Одни из лиц – сплошное умиленье, Другие хочется оставить в стороне. Немногие из наших лиц приятны, Да ну и пусть – с лица воды не пить; Семья ведь не бывает без урода – Мы и уродов будем рады приютить. Чем больше лиц – тем лучше, веселей! На зеркала не будем мы пенять, С любыми лицами в расейскую семью Членов новых сможем мы принять. Тот узкоглаз, а этот – смугловат, У этого – и вовсе дикий взор… Не прячьте ваши лица, господа, Лицо плохое – это не позор! Одно смущает – все мы так смурны, Как будто кто-то хочет нас раздеть, Но это ничего, переживём, Лицом к лицу – лица не углядеть. Так пусть раскинется повсюду по стране Всех наших лиц огромный окиян; Пусть будут лица разные у нас – Угрюмых, но счастливых россиян. Разнообразье – ты прекрасно, спору нет! Единство – ты основа всех основ! Россия же для нас – семья семей, А заодно – и родина слонов.

30 лет назад умер Бродский. Ну умер и умер. Ну примерно 30 лет назад. Т.е. не 30-го, а 28-го. Мне то, если честно, пофиг, я бы сам никогда не вспомнил об этом юбилее, но сегодня весь выпуск "Петербургского дневника", кой я штудирую в метро по дороге на работу, был ему посвящён. Кстати, интересный вопрос: почему номер не день в день вышел, а только 30-го? Я думаю, что журналистам тоже было пофиг на Бродского и тем более на юбилей его смерти, им, видимо, кто-то подсказал тему, да оне опоздали её тиснуть. И это меня ничуть не удивляет. Журналисты – люди, как правило, малочитающие. Удивляет меня другое: то восхищение, которое фигура Бродского (якобы) вызывает у нонешней (якобы) многочитающей публики. Вторая фигура, обладающая сходным воздействием – Довлатов. Между ними вообще много сходного. Оба были при жизни бесполезны для родины и оба это поняли и оба с родины свалили. Оба, есссесно, в Америку. А куда ещё валить русским полуевреям? Таперича об обоих снимают фильмы, ставят спектакли, трубят в интернете, пишут книги. И даже ставят памятники. Вот с памятниками получились, как говорят в Одессе, две большие разницы. Довлатову в центре алкотуризма сфарганили понятно-предметную композицию, на которой было бы очень удобно бухать и которую портят два предмета – фигура Довлатова и пишущая машинка в чехле, издали напоминающая мятый пакет из доставки со жрачкой. Бродскому повезло меньше. На моём родном Васильевском острове ему отваяли по полной. Видимо, за несдержанное обещание прийти сюда умирать. Но, правда, местечко для памятника выбрали глухоманское. Памятники памятниками, а слово словом. А вот что, интересно, об этих деятелях говорили и писали раньше? Когда они О Довлатове – практически ничего, потому как живя в СССР он особо себя не высовывал, потому как в основном бухал, а вот что говорили и писали о Бродском, который высовываться любил и прям таки пёр на рожон см. тута: kovcheg-rossia.ru/...rad/ А вот что написал бы о нём я: Нам не везёт с поэтами, друзья, В кого не плюнь – сплошная мразь и мутень: То пьяница, то нравственный урод, А энтот вот – литературный трутень. Он жил подачками знакомых и друзей, Свои стишки никак не мог пристроить; Еврей в России – больше, чем еврей: Не любит он пахать, бурить и строить. За тунеядство суд его сослал В деревню – собирать с полей каменья, Но он и там никчёмен был совсем, И всё кропал свои стихотворенья. Его вернули в Питер от греха (А то бы деревенские забили), И так бы он болтался, как дерьмо, Покуда бы его не позабыли. Поняв, что здесь не нужен никому (Никто его читать у нас не будет), Он в забугорье лыжи навострил – Авось там примут, их там не убудет. На «историческую родину» он (То бишь в Израиль), впрочем, не подался; Ведь там он – не совсем таки еврей, И потому он на хрен там не сдался. В Америке же приняли его Другие наши от искусства эмигранты; И он слонялся, гордо, между них, Срывая с местных всяческие гранты. За океаном любят прощелыг, Что с родины хотят подальше двинуть; И их еврейством траченный бомонд Решил его на первый план продвинуть. В ниверситетах лекции читать Он стал легко, как будто ас из асов; В то время как на родине, увы, Он не закончил даже восемь классов. Чтоб СССР покрепче насолить Ему и Нобелевку даже заказали, В почётные поэты возвели И всюду в зад восторженно лобзали. И так он прожил на чужих хлебах, О палец пальцем так и не ударив, А родина, под ветром перемен, Вдруг рухнула, таких как он прославив. Прославили, но так и не прочли Ни строчки из стихов его ненужных; Мы тридцать лет прожили без него – И больше бы прожили ненатужно.

200 лет назад в Расеи произошло сверхъестественное событие. Родился мальчик, который выглядел, как всем недовольный старик. Его звали Миша Салтыков. Его характер полностью соответствовал его внешности: он был крайне желчен и во всех людях видел только их недостатки. Поэтому, когда он вырос (практически не изменившись) он стал писателем-сатириком. (Не таким сатириком, каким стал Миша Задорнов — а настоящим.) Старик с бородой непотребной И взглядом пронзительных глаз – Нужна нам твоя беспощадность И твой сатирический глас. Ты щедро давал оплеухи Народу и власти, был смел, И родину городом глупым Легко обозвать ты посмел. Губерньями правил и понял Какой у нас это конфуз; И стал поносить ты Россию, Почище, чем битый француз. Никто до тебя так усердно И страстно не резал её: Противную правдушку-матку Про глупое наше житьё. Казалось, что всех ты обидел, Своих и чужих не щадя, На деле же ты – ненавидел, Нас всех бесконечно любя. Нам нужно чтоб нас, непутёвых, Ты порке опять подвергал, Нам нужно твоё отвращенье, Которое ты изрыгал! С портрета сойди – и нацелься, Весь взгляд свой безумный собрав, На нас, дураков, что два века Просрали, ума не набрав.

Новогодний угар всё несётся По Расеи, как конь, во весь дух; Я вторую неделю бухаю, Я от водок и пивов опух. Печень камнем тяжёлым налита, Голова – словно серый чугун, Да и прочие органы тоже Очучают зловредный бодун. От напитков мутит, как от пойла, Все закуски – как прелый овёс, Тело тянет в кровать, будто в стойло, Душу словно нечистый унёс. Телевизор гундосит концертом… Разлепляю глаза через муть: Новогоднюю вижу картинку – И впадаю в кромешную жуть. Что за день-то сегодня на свете? Новый год?? Вы серьёзно? Опять!? Словно время застыло на месте, Или даже направилось вспять… (бл.ть!) Больше это терпеть невозможно – Организьм на дыбы восстаёт; Календарная это обманка, А не праздник! (еб.сь она в рот!) Чтоб пиры не закончились тризной – На себя надеваю узду, Возлияньям бойкот объявляю, [Старый] Новый год посылая в п.зду. Разберу надоевшую ёлку, Что как голая палка стоит, Соберу пылесом иголки, Приведу себя в божеский вид. … До последнего парился в бане. Кайф! Ну прямо из мёртвых восстал… Славно веничком я поработал – Будто плёткой коня отхлестал. Я очистил и тело и душу, Выбил весь новогодний похмел, Выпил чаю душистого кружку, И впервые без водки поел. Слава богу, что праздникам этим Наконец наступает конец; Новый год к нам пришёл, наконец-то, Всё, ребята, застольям  – п.здец!

С Новым годом Лошади всех. Главное пожелание: никому никогда не позволяйте себя оседлать. Новый год наступил и несётся, Словно конь ретивой, на меня, Но мне кажется вдруг, почему-то, Что я вижу четыре коня. Четверение это – пугает И тревожит сильней и сильней, Словно глюки меня накрывают, Словно вчетверо стал я пьяней. Присмотрелся – их всё же четыре: Словно чёрные птицы летят, Ну а в сёдлах – четыре фигуры: На меня неотрывно глядят. Эти всадники – мама родная! Еле-еле я взгляд оторвал. Меня жаром жестоким обдало, А потом жуткий холод сковал. Они намертво держатся в сёдлах, Не качаясь ни взад, ни вперёд, И у каждого – пусто в глазницах, И в усмешке оскаленный рот. Кони – точно под стать им: ведь роют Их копыта гранит, как песок. Мне от ужаса стало так плохо, Что пронзило вдруг болью висок … … Я лежу на кровати – замёрзший: Одеяло куда-то сползло. И глаза открывать опасаюсь: Вдруг вокруг счетверённое зло?.. Вдруг услышу ужасное ржанье, Нервы губящий топот копыт?.. Всё же глянул – вокруг всё спокойно: Город сытый и пьяный, и спит. Я провёл по вискам пятернёю. Как же кровь в них тревожно стучит! И почувствовал: тонкое что-то В кожу остро воткнувшись торчит. Да ведь это – от ёлки иголка! Вынув, я облегчённо вздохнул. Натянул на себя одеяло И спокойно и сладко заснул. С Новым годом страна! Спи спокойно. Не несись наобум, словно вскачь. Наступивший же год тогда будет Годом тихих, но светлых удач.

Каждый раз в канун Нового года мне в голову приходят весёлые новогодние мысли. Например, такие как эта: Мне кажется, что я отбываю на Земле тюремный срок, а когда он закончится, вот тогда и начнётся у меня настоящая жизнь — чистая и светлая. И вот ещё один год из моего срока подходит к концу. Мысль эта настолько глубока и празднична, что иллюстрировать её длинным стихотворением — только портить. Ограничусь тремя строчками в экономичном японском стиле: Вот и ещё один год отмотал я От звонка до звонка. Может, срок мой тюремный земной уж подходит к концу?..

Сегодня — 14 декабря по старому стилю — исполняется ровно 200 лет восстанию декабристов на Сенатской площади. Ни одно событие расейской истории, пожалуй, не собрало в своих участниках такое количество противоположных проявлений характеров и поступков и не сопровождалось таким количеством нелепостей и несообразностей, начиная от не явившегося руководителя восстания и заканчивая "За Константина и его жену Конституцию!" В меня из тех фактов об этом событии, которые не прочтёшь в обычном учебнике истории, особливо запал нижеследующий: Когда на каре декабристов пошли в атаку конногвардейцы, уже присягнувшие Николаю, их атака была восставшими легко отбита. Генерал Орлов подъехал к ещё не вполне утвердившемуся на троне императору и доложил, что его конногвардейцы восставшими отбиты. Недовольный Николай потребовал назвать причину такому реприманду. И тогда командующий конной гвардией сказал фразу, которой в нашей стране можно описать всё идущее через одно место: — Лошади подкованы не по-зимнему! Апосля как прогнало французов И в боях пол-Европы прошло, Офицерское наше дворянство Много пищи для мысли нашло. И вернувшись в родные салоны За картишки, вино, катильон, Зародилась в умах у них дерзость И вскипел вольнодумства бульон. Насмотревшись на светоч Европы Отказались они  принимать, Что народ – это стадо баранов С коих надо лишь шерсть состригать. А решили: народ – это люди, Пусть темны, бородаты, смердят, Пусть забиты они и убоги, Исподлобья и мрачно глядят. Надо выгнать их скопом на волю, Чтоб в сословье людское ввести, А царя – упразднить иль укокать, И республику нам завести. Сочинить Конституцию надо, В обиход её быстро принять – Так мечтали они над Россией Флаг свободы насильно поднять. Порешили  –  и вышли на площадь, Взбунтовав пару тысяч солдат, И построились строго и чинно Словно это не бунт, а парад. Их беда, что горячи все были, Каждый в дудку дудел наобум, Вместо трезвости, плана, расчёта В головах был порядочный шум. Полагались они на удачу (Что не раз испытать им пришлось), На растерянность царственной клики И на вечный расейский  «авось». Потому так они и стояли Несогласные сами с собой; Из толпы им насмешки кричали, Они ждали, смирившись с судьбой. Окружённые теми войсками, Что царю присягнули уже, Они в гибель покорно влетали, Как лихач на крутом вираже. К ним подъехал хозяин столицы: Уговаривал сдаться, грубил, Грянул меткий отчаянный выстрел – И назад всем пути обрубил. Приступ конницы, впрочем, отбили, И задáла она стрекача, Потому как на летних подковах На восставших пошла сгоряча. Николай, видя это, ругнулся, Много слов нехороших сказал, И чтоб враз урезонить безумцев Пушки выкатить он приказал. Доложили: к ним нету зарядов, (Продолжало восставшим везти!) Их нашли, но и тут оказалось, Что их попросту не в чем везти. Царь ругался, как пьяный извозчик, Сам себя был готов застрелить, Наконец всё уж было готово, Чтобы пыл бунтарей умалить. Николай на собор покрестился (Хоть и царь, а нервишки – шали!) И скомандовал тихо, но твёрдо: «Первый справа, по ЭТИМ, пали!» И влупила картечь и по ЭТИМ И по тем, что стояли вокруг; Пары залпов достаточно было, Чтобы всё было кончено вдруг. А потом началися аресты, И награды – а как же без них. Поделились дворяне на верных – И не верных, своих – и чужих. Их судили и строго и споро, А они и не думали врать, Откровенно они показали: За свободу пошли  умирать. Царь решил: пятерых надо вздёрнуть, Пару сотен – в Сибири загнать, Большинство же – прощу благородно, Чтоб Европу собой не пугать. И погиб цвет Отечества первый За сто лет до октябрьских кровей, За нелепую, в общем, попытку Сделать жизнь в одночасье светлей.

День прав человека празднуется по предложению Генеральной Ассамблеи ООН (Резолюция № 423 (V)) ежегодно, 10 декабря, начиная с 1950 года. В этот день в 1948 году Генеральная Ассамблея ООН приняла Всеобщую декларацию прав человека, за принятие которой проголосовали 48 стран из 58 членов ООН. Советский Союз при голосовании воздержался... Я тварь дрожащая или права имею?.. Задай себе раскольничий вопрос. Он в пафосе своём не умалился, Наоборот – в значении подрос. Что есть «права»? кто их даёт? и сколько? А может – самому их надо брать? Один вопрос плодит ещё вопросы, И разбежавшиеся мысли не собрать… Коль мы права имеем от рожденья, То тут всё просто – родился́ и будь в правах. Коль родился́ – то больше уж не парься, А шпарь по жизни весь в правах на всех парах! А если право – юридическая штучка, Что можно дать, а можно отобрать – Тогда чеши скорей читать законы, Чтоб не пришлось бесправным помирать. Прочту-ка Конституцию родную! Она проя́снит всё, как я хочу. В ней все права описаны понеже; Прочёл. И истерично хохочу. Всё гладко в основном законе нашем! Но жизнь не скатерть и не повод заскучать. В реальности мы лишь одно имеем право: Коль что не ндравится – безропотно молчать. А есть ведь множество ещё других законов. В их изучении штанов не протирай! Ведь если право – право только на бумаге, Тогда ты ей себе хоть ɷопу подтирай. Я тварь дрожащая или права имею?.. Увы, признать приходится, что тварь. Вставай с колен, бери винтовку в руки, И сам себя правами отоварь!

На 5 декабря выпадает День волонтера, или День добровольца. Русское слово мне больше нравится. Потому что в нём звучит "добро". Главное, чтобы оно так и оставалось добром. До конца. «Доброволец» – красивое слово! «Волонтёр» – чужеродно вдвойне. Снова Хранция – недруг Расеи, Дрýжка  украм она в невойне. Но в политике добрая воля – Это нонсенс, как дружба и честь; Вот по жизни – тут дело другое – Добру волю хочу превознесть! Добра воля – что может быть лучше! Если без принуждения, сам, Человек добровольностью жгучей Воспарит вдруг душой к небесам! Вот тогда-то уж он развернётся! Натворит он нам столько добра! Он добра нам навалит – завалы, Превзойдя в трудолюбьи бобра. Это ведь не работа за деньги, Не корысти проклятой нарыв – А прекрасный и пламенный выплеск Лучших качеств наружу прорыв! Все бы так! По добру, да по воле – Мы б зажили в счастливой поре! Не скучали бы мы на работе, А сидели б по горло … в добре. Мы б купалися в нём, словно в море, В пене нежились днями за днём, И горели бы пламенем взоры, Полыхали бы добрым огнём! Но дорожки, добром замощёны, Все ведут не вперёд, а назад; И шагают по ним добровольно Добровольцы колоннами в ад. На творенье добра ровным строем Заступают они, как в наряд, И летит прямо в нас, многогрешных, Из добра сотворённый снаряд. Доброй волей СВОею ведомы Рати ринутся в битву. Ура! И начнут убивать и калечить, Всё во имя святого добра. *** Места нет на Земле доброй воле, Хоть ты глобус вокруг прокрути. Чтобы миром не правила злая, Добровольцы – уйдите с пути!

120 лет назад в разгар первой русской революции доселе мало кому известный ОТСТАВНОЙ морской офицер Пётр Петрович с нерасейской фамилией Шмидт принял команду над взбунтовавшимся крейсером «Очаков» и направил царю телеграмму, дерзкую по содержанию и замечательную по форме: ТЕЛЕГРАММА НИКОЛАЮ ВТОРОМУ   ОТ ШМИДТА 15 ноября 1905 г. СЛАВНЫЙ ЧЕРНОМОРСКИЙ ФЛОТ, СВЯТО ХРАНЯ ВЕРНОСТЬ СВОЕМУ НАРОДУ, ТРЕБУЕТ ОТ ВАС, ГОСУДАРЬ, НЕМЕДЛЕННОГО СОЗЫВА УЧРЕДИТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ И ПЕРЕСТАЁТ ПОВИНОВАТЬСЯ ВАШИМ МИНИСТРАМ КОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТОМ ГРАЖДАНИН ШМИДТ    Пусть вас не смущает, что неповиновение в телеграмме Шмидт объявил от имени флота.    Ведь чтобы решиться на это, сначала нужно было самому выйти из повиновения.    Это очень трудно, особенно в нашей стране, где в граждан вгоняют повиновение сызмальства, во все века и через все ворота, включая задние.    Печально, что большинству россиян имя Шмидта если и известно, то в виде курьёзного упоминания в романе земляков-пересмешников Ильфа и Петрова, где его мнимые дети были основными действующими лицами. Это курьёзно вдвойне и даже втройне, ибо у Шмидта был настоящий сын, а его литературный якобы сын с тоже нерусской фамилией Бендер любил повторять, что он «командует парадом».    Между тем фигура Шмидта – пожалуй, самая фантастическая фигура из известных мне исторических персонажей.    В этом человеке факты биографии складываются в такую причудливую картину личности, её изгибы и загогулины настолько противоречивы, что ни одно из жизнеописаний П.П. Шмидта, с которыми я знаком, не даёт полной картины, ибо они в зависимости от конъюнктуры приводят факты лишь одного порядка, формирующие либо положительный, либо отрицательный образ.    Собрав для себя как можно больше этих фактов по разным источникам, я пришёл к выводу:    П.П. Шмидт был человеком, выходящим за рамки всех норм, а потому не мог быть членом общества, во всём пытающегося привести всех к норме, и его трагический финал закономерен.    До революции 1905 года он жил, повинуясь ТОЛЬКО причудам своей неординарной натуры и поэтому был никем не понимаем, даже самими близкими людьми, призванный в революцию он столкнулся с малодушием его призвавших, затем был оболган «общественным мнением», трусливо расстрелян противниками, пережил забвение, перевернулся в гробу после того, как его сын в гражданскую примкнул к Врангелю, пережил конъюнктурное воскресение в памяти потомков его выхолощенного образа, был воспет эпизодом к/ф С. Ростоцкого «Доживём до понедельника» и снова канул в забвение, которое не победит его памяти НИКОГДА ибо…    КАК ЖЕ ХОЧЕТСЯ РЕШИТЬСЯ БЫТЬ ТАКИМ ЖЕ НЕПОКОРНЫМ, КАК ОН! Вся наша жизнь – большое злое море, Чужая воля в нём – как шторма беспредел: Ей повинуемся с рожденья и до смерти, И кто решится положить тому предел??? О-о, как же я давно устал склоняться Перед женой, начальником, ментóм! И манит призраком «Летучего Голландца» Прекрасной непокорности фантом! Чужую волю больше не приемлю! Бесповоротно  – ты уж мне поверь, Пусть даже мне совсем чуть-чуть осталось Пока Костлявая не постучит мне прямо в дверь. Всё, баста, больше я не повинуюсь Всему, что мне собой мешает быть, А чтобы к прошлому назад меня принудить – Меня как флагман вам придётся потопить! Перестаю повиноваться всем и навсегда я! Порву тросá, как конь ретивый поводьЯ! Я повинуюсь лишь своим желаньям И мне не нужен ни смотрящий, ни судья! Во все концы отправлю телеграммы. Курс – на свободу! Вот зенит мой и надир! Отныне я – мятежный гордый крейсер И собственного флота командир!