Мистика . Сверхъестественное.

Старая мельница, зажатая между двух поросших черным мхом холмов, не просто стояла заброшенной — она словно вытесняла собой само пространство, заставляя окружающий лес беззвучно пятиться. Внутри пахло не...

Город не умолкал никогда. Он не просто шумел — он совершал непрерывное, яростное насилие над барабанными перепонками Артура. Бетонные каньоны улиц резонировали от завывания сирен, грохота поездов метрополитена, визга тормозов и бесконечного, монотонного гула тысяч голосов...

Дождь шёл третьи сутки, превращая суглинистые дороги Померании в серое месиво, глубокое, как грехи человеческие. Тяжёлые обозные телеги погружались в эту жижу по самые ступицы, и волам приходилось вытягивать жилы под хлёсткими ударами бичей...

Старые дома не умеют хранить секреты молча. Они скрипят ими по ночам, вздыхают сквозь щели в половицах и сочатся сыростью, заставляя случайного жильца оборачиваться на каждый шорох. Дом двоюродного деда Савелия в глухой, полузаброшенной деревне Гороховка встретил Андрея именно так...

Ночь распласталась над бескрайними черниговскими лесами, тяжелая, как сырая земля. Воздух застыл, налившись предгрозовым свинцом, хотя на небе не было ни единой тучи — лишь мириады холодных, колючих звезд безжалостно смотрели вниз, на бескрайнее зеленое море тайги...

Закулисье старого театра «Аркадиум» всегда пахло одинаково: пылью, вековой древесиной и едким канифольным дымом. Марк работал осветителем уже седьмой год, прячась от мира в операторской будке на самой верхотуре, среди раскаленных прожекторов и путаницы толстых кабелей...

В полумраке старого особняка Радклиффов время, казалось, застыло, превратившись в густой, пахнущий пылью и застарелым деревом кисель. Артур сидел у камина, в котором едва тлели угли, и всматривался в темноту за окном...

​Яков сидел в глубоком кресле посреди огромной гостиной, из которой давно была распродана вся мебель. Остались лишь этот ободранный кожаный трон, треснувшее зеркало в углу да тяжёлый дубовый стол. На столе лежала потемневшая от времени кожаная сумка, туго набитая золотыми монетами...

Стекло оконной рамы жалобно звякнуло под ударом тяжелого клюва. ​Арсений вздрогнул, едва не пролив остывший чай на стопку распечатанных статей о детском травматизме. На часах было три часа ночи. За окном десятого этажа бушевала ноябрьская изморозь, размывая огни сонного пригорода...

Ночной город тонул в удушливом, неестественном зное, превращающем огни неоновых вывесок в дрожащие, маслянистые пятна на лобовых стеклах редких машин. Валера сидел в круглосуточной кофейне, уставившись в чашку остывшего, подернутого пленкой американо...

Холодный туман выползал из Мшары, как живое серое сукно, укутывая чахлые кривые березки и гнилые, сочащиеся ржавой водой кочки. Савелий шел, проваливаясь по щиколотку в ледяную жижу, и зубы его выбивали дробь не столько от сырости, сколько от глухого, давящего отчаяния...

Столетние липы, обступившие «Вдовий дом» — как прозвали его в округе после внезапной кончины Ивана Петровича, — глухо роптали под порывами осеннего ветра. ​В большой гостиной пахло сыростью и старым деревом...