Читай Нашел!

Пост оффтоп. Считаю актуальную ныне практику использовать генерации нейросетей в качестве эрзаца творчества порочной, потому что смысл созидательной деятельности человека умаляется мгновенной программной компиляцией по заданным параметрам. Однако, некоторые результаты функционирования нейросетей выглядят настолько удачными, что как и настоящее творчество затрагивает что - то личное из за чего не можешь быть равнодушным. Возможно испытываю ностальгию по прошедшему началу второго тысячелетия... Мне определенно нравится самобытная японская анимация. И вот программа случайно повторила момент, возникающий в уме, когда к словам воображение пририсовывает свои, возможно преувеличенные но неизменно яркие картинки. Развязно - вальяжный Нагиев, озаренный мыслитель Вассерман, образец юноши вожатого Супонев, весельчак авантюрист Паспарту, беззаботно кухарящий Макаревич... Они были не такими - выглядели более обыденно, но до чего хороша идея. Жаль не человек потрудился...

Как - то находясь в тверском книжном магазине "Букинист" и оббегая взглядом полки наткнулся на знакомую фамилию "Кони" на корешке одной из книг. Память подсказала что о человеке с этой фамилией я скорее всего читал в одном из произведений Владимира Гиляровского где он писал о Кони как об известном и уважаемом юристе (позднее я нашел также что А. Ф. Кони председательствовал на заседании суда присяжных, решавшего дело Веры Засулич, покушавшейся на жизнь градоначальника Санкт - Петербурга Трепова). Так два тома с избранными трудами А. Ф. Кони оказались купленными мной. Читая эти книги я получил немалое удовольствие не только узнавая об интересных подробностях жизни конца девятнадцатого века, в частности о судебной практике, но и от стиля автора, мастерски перенесшего в письменную форму описание событий и собственные размышления, дополняя их яркими образами, сохраняя при этом стройность повествования. Ко все прочему, читая А. Ф. Кони часто находишь сопереживание тому о ком он пишет. У А. Ф. Кони есть ряд очерков где он с очень большой теплотой пишет о российских писателях современниках. И такие очерки от неравнодушного человека могут показать личности известных писателей именно так чтобы у читателя возник интерес к их творчеству - ниже я привожу отрывки. О Тургеневе В следующий приезд Тургенева я встречал его у М. М. Стасюлевича и не мог достаточно налюбоваться его манерой рассказывать с изящной простотой и выпуклостью причем он иногда чрезвычайно оживлялся. Я помню его рассказы о впечатлении произведенном на него скульптурами, найденными при Пергамских раскопках. Восстановив их в том виде, в котором они должны были существовать, когда рука времени и разрушения их не коснулась, он изобразил их нам с таким увлечением, что встал с своего места и в лицах представлял каждую фигуру. Было жалко сознавать, что эта блестящая импровизация пропадает бесследно. Хотелось сказать ему словами одного из его "Стихотворений в прозе": "Стой! Каким я теперь тебя вижу, останься навсегда в моей памяти!" О Некрасове Мне пришлось опять слышать чтение Некрасова десять лет спустя, на вечере, устроенном М. Е. Ковалевским у себя в пользу колонии для малолетних преступников. Тогда готовились к печати "Русские женщины", и этим произведением, отдельные места которого глубоко трогательны, поделился со слушателями Некрасов. Аудитория была изысканная в смысле умственного развития, и мне показалось, что он, всегда спокойный и сдержанный, читая, волновался и по временам в его голосе слышались слезы. О Достоевском Восход и закат Достоевского как писателя были яркие и приковывавшие к себе общее внимание, но разгар деятельности был полон внешних и внутренних страданий, нужды, болезни и отсутствия справедливости в отношении к нему критики. Улыбнувшись ему и даже вскружив ему голову блестящим успехом, судьба повела его затем тяжким и тернистым путем, сначала на Семеновский плац, заставив пережить муки ожидания смертной казни, потом по долгой "Владимирке" в сибирскую каторгу и оренбургские линейные батальоны. ... Но пребывание в "Мертвом доме" не озлобило его, не убило для жизни и не заставило возгордиться, доведя, как это бывало у некоторых, до самолюбования. Он вернулся из каторги примеренный с жизнью, просветленный пониманием смысла и значения последней. В душе надломленных, но не обезличенных товарищей по острогу и даже в самых закоренелых злодеях он сумел найти признаки человечности. Ему было дано проникновенно затронуть роковые и противоположные вопросы отсутствия уединения и насильственного одиночества. Любовь к страждущим и сострадание к людям стали затем господствующей и несмолкающей нотой в его творчестве.