Корона и судьба

Нитка оборвалась. Красная, шерстяная – та самая, которую мать берегла для рушника. Настя потянула слишком резко, и нитка лопнула у самого узла. – Ну вот, – сказала мать. Не сердито. Устало. Она забрала рушник, расправила на коленях. Красные и чёрные нити, переплетённые крестом. Рогатинский узор – такой вышивали в их семье, сколько Настя себя помнила. В доме пахло воском и сушёными травами. Отец сидел у окна, читал вслух Псалтирь. Голос у него был негромкий, с хрипотцой, и от этого голоса всё в доме становилось спокойным...

Колокола за стеной били глухо – как из-под воды. Жанна давно привыкла к ним. Каждое утро в шесть, потом в полдень, потом в шесть вечера. Церковь Сент-Амбруаз стояла так близко к тюрьме Ля Рокетт, что звук проникал сквозь камень, терял силу и доходил до камер уже нездешним, далёким гулом. Но в ту ночь, когда её привели, колокола молчали. Был май сорок третьего, два часа пополуночи, и Жанна не спала. Шаги. Лязг замка. Голос надзирательницы – ровный, без злости, без участия. И чужое дыхание за стеной...

Двадцать девушек стояли на берегу. Босые. Молчаливые. Перед ними – чужаки в железе, от которых пахло потом и морской солью. Я не помню лиц остальных. Но я помню её. Она стояла третьей слева. Не опускала взгляд. Все остальные – опускали. Я тоже. Я смотрела в землю и считала собственные вдохи, потому что если остановлюсь – закричу. Мне было пятнадцать. Меня звали Тлалли. И я ещё не знала, что эта девушка с прямой спиной и зелёным камнем в ухе изменит судьбу мира, в котором мы обе были – никем. Нас привели сюда после битвы при Сентле...

Свет падал через решётку – косыми полосами, золотой и тень, золотой и тень. Михримах сидела на полу гарема и считала эти полосы. Ей было шесть лет, и она ещё верила, что мир за решёткой устроен так же просто. Потом мать вошла. Быстрыми шагами, будто всюду опаздывала. Села рядом, обняла – и тут же отстранила, вглядываясь в лицо дочери. – У тебя глаза красные. Плакала? – Нет. – Не ври мне. Мне – нельзя. Хюррем-султан говорила своим хрипловатым голосом, который умела делать то тёплым, как нагретый солнцем шёлк, то таким холодным, что собеседник забывал, о чём начинал говорить...

Женщина стояла на причале в Кинсейле и сжимала в кулаке глиняную птицу. Маленькую. С отбитым хвостом. Пятнадцать лет эта свистулька не издала ни звука – но Джоан Бродбрук слышала её каждую ночь. Порт гудел. Грузчики катили бочки по мокрым доскам, чайки кричали над рыбными корзинами, матрос тянул канат и ругался по-ирландски. И всё это было так знакомо, так невыносимо похоже на прежнюю жизнь, что Джоан пришлось прикусить нижнюю губу до боли. Она вернулась. Но ещё не добралась до дома. А был ли у неё дом? Пятнадцать лет назад Балтимор пах торфом и солёной рыбой...