Wierd by Vedin - рассказы

1 Разведывательный шаттл компании «Дальний Берег» снизил скорость, как только объект стал виден в иллюминаторы. Искусственный интеллект Диего, управляющий шаттлом, пробудил группу от кратковременного стазис-сна. – Капитан, мы приближаемся, – объявил спокойный голос Диего. – Доклад, сформированный на основе данных с дронов, готов. Капитан разведотряда Александр Морозов покрутил головой, щурясь от каждого щелчка в шее. – Выкладывай. – Объект, находящийся на границе обитаемого сектора А-389, был опознан как экспедиционный корабль для клон-опосредованной колонизации, известный как «Колокол»...

Думаю, не будет преувеличением сказать, что каждый ощущал характерное чувство узнавания. Находясь в одном из городов постсоветского пространства, вы думали, а где я вообще? Глядя на какой-нибудь тенистый дворик, узкую вязовую аллею, высокий забор заброшенного пансионата, нестройный ряд гаражей со ржавыми дверьми, вы ощущали другое – можно сказать, «родное» – место. Другое именно потому, что оно точно такое же. Особенно хорошо это чувство знакомо тем, кто в детстве вёл оседлый образ жизни, пропитываясь запахами, звуками и прочими кодами родного города, но в зрелости выбрал путь кочевника...

1 Пара возовых лошадей угрюмо тянула крупную бортовую телегу. Лицо возничего скрывал глубокий капюшон. Из тени, обволакивающей лицо, на пустошь смотрели два внимательных зелёных глаза. Вереск широко разросся лилово-розовым кустарниковым морем по обе стороны дороги. – Эй, на помощь! – раздался голос. – Там падальщик! Возничий обернулся. Слева возник мальчишка. Драная одежда, перепачканное лицо. Мальчишка хромал через кустарник точно к телеге. Возничий поторопил лошадей, не спуская взгляда с мальчишки, а тот прибавил ходу: хромота прошла сама собой, стоило телеге ускориться...

1 Темные черты его расползались в стороны тяжелыми густыми волнами. Широкие губы по-рыбьи вяло смыкались и размыкались, точно проговаривая слова хвалы подводным богам. Жидкие кучерявые волосы вились водяными змеями. Огнехвостой кометой скользнуло раскаленное железо. – Дорогу, рыбья башка! Исарий качнулся от огромной бочки с водой, изрыгающей шипящий пар. Емкость бурлила, точно первородный бульон, вскипающий зачатками жизни. Исарий глупо моргал, глядя на серьезное и злобное лицо кузнеца, что казалось, не сталь закалял, а топил кого-то в ведре...

В серой пыли вспыхивали пестрые крылья, образуя нечто неуловимое. Клубок жизни средь её останков. Миг другой и средь серого облачка являлись черные глазки, точно пара застенчивых лесных ягодок. И снова эта кутерьма и беспорядок, рожденный крохотным тельцем. За воробьем густым взглядом наблюдал мальчишка. Из недр серых глаз тянулось нечто безмолвное и трагичное. Он еще сам не знал, что это такое. Что он увидел тогда в пыльном танце воробья в детской стороне. Осознание пришло спустя несколько десятков лет, когда от мальчишки остались лишь серые глаза...

На холме лежало тело. Не так давно оно было человеком. Тело не взялось из-ниоткуда, оно на тот холм пришло человеком будучи. Мальчик стоял перед телом; тело лежало лицом вниз, борода закрывала лицо, и мальчик подумал, что будь тело человеком – оно бы так не лежало. Борода ведь колется, борода мешает дышать, всегда хочется чихнуть. Мальчик знал это, потому что отец часто брал его на руки и прижимал к себе, прижимал к бороде, в которой было трудно дышать. Мальчик всегда думал, что отец отрастил такую, чтобы ко рту и носу труднее пробирался запах свиней, навоза...

– Да кому ты нужен? Ты на хер никому не сдался! Гена, мать твою, перестань ты уже шарахаться! Помогало ли это? Конечно, нет. Моя сверхчувствительность к миру – а точнее, к людям вокруг – от этих криков матери только росла. Мне всегда казалось, что со мной что-то не так, и люди вечно глядят на меня с недоброй улыбкой и перешептываются, подмечая мои торчащие уши, усеянное ржавыми пятнами – веснушками – лицо или чересчур длинные, а в какой-то период мне казалось, что и толстые, ноги. И стоило мне только...

Гордился он лишь тем, что сумел сохранить детский взгляд на мир. Взгляд, а за ним и неизменно мышление, а уже после слова и поступки. Но главное – взгляд. В нем навсегда застряло чистое любопытство, лишенное осуждения. Он сохранил калейдоскоп невидимых для взрослых красок, которые цветными стеклами были разбросаны по всему миру. Краски эти, конечно, отражали лишь буйство света, заточённое в его голове. К теням у него тоже было особое отношение: к тем, что являлись после рассвета – особенно. Он всегда с настороженностью следил за этим клочком ночи, привязанном к его пятке...

Он стал типичным обитателем городских улиц: вечно в старом пальто, серых джинсах, потертых кроссовках, с жидкими волосами, прикрывающими лицо. И с блокнотом, в котором он что-то старательно записывал. В прошлой жизни его звали Андреем Сергеевичем. Десять лет он преподавал математику в школе, но в какой-то момент решил, что и сам недостаточно понимает, о чем говорит. Он замирал, глядя на знаки на доске, теряясь от мыслей: знаки ведь служат для обозначения чего-либо, так что же это что-либо, когда мы говорим о цифрах, числах, переменных и их связях...

Война давно обитала в тех краях, но будто бы всё время пряталась за громом вдалеке, за дымом пожаров, за гипнотизирующими и убаюкивающими словами тех, что говорили издалека. Но вот она нетерпеливо постучала в дверь пулемётной очередью. Они замерли в лесополосе в десятке метров от дороги. По ту сторону стояло двухэтажное здание, покрытое черепицей, – их приют. Перед ним, у самого входа, замер большой военный грузовик. Чёрную дыру утробы-кузова он направил точно на крыльцо приюта, фарами же уставился в сторону пролеска, где пряталась троица...

Он сидел за кухонным столом и нервно царапал пожелтевшим от сигаретного дыма ногтем потрескавшийся край клеёнки. Она стояла перед открытым холодильником в выцветшем халате, надетом наизнанку, в носках из разных пар. Волосы её были уложены лишь спереди, сзади же они образовывали седую воронку с остатками краски шоколадного цвета, с лысиной посредине – в том месте, где она касалась подушки. – Ну, и? Ты решила проверить, сколько я проживу без еды, да? От его голоса она вздрогнула, но не обернулась – так и стояла, глядя в белоснежное нутро холодильника...

Утро понедельника Будильник разорвал тягостную дремоту. Именно дремоту, ведь крепкий сон покинул меня тогда же, когда я покинул тёплое и влажное нутро моей матери и набрал полную грудь воздуха. Всю остальную жизнь я не спал, а лишь поверхностно бредил, прерываясь на однообразное течение лиц и событий, называемых жизнью. Холодный душ, горячий чай. Спустился на первый этаж. Открыл подсобку и кинул остатки ужина Зверю. Не хотел давать ему кличку, взамен прежнего имени – это было бы несправедливо, – но попытки узнать имя не принесли плодов...