В море книг

Мама была в ужасе. Что там можно было читать?! Все дети, как дети, читают приключения, о войне, сказки, в конце концов. Но наш готов с утра до вечера читать лоции. Что в них интересного!? Папа улыбался и приносил с корабля всё новые и новые книги. Лоции Северного моря, Берингова пролива, Ботнического залива. Много их было, отпечатанные на прекрасной бумаге, книги всем своим видом внушали силу и красоту морей и океанов. Особенно хорошо было читать их осенними вечерами, тогда и мечталось лучше. «Поздняя ночь...

Я видел эту землю, благословенный край, добрейшие и открытые люди. Вот уж никогда не мог подумать, что на месте ныне благоухающих садов были густые тропические заросли и малярийные болота. Что тяжелым трудом местных жителей и столичных специалистов малярийный рай навсегда ушел из этих мест. Колхида – изумительно красивый, древний уголок, увы, теперь уже не нашей страны. Шум тёплого моря, словно растревоженный улей, гул морского порта, яркое солнце, разноголосый говор местного базара. В 1934 году Константин Георгиевич Паустовский написал очаровательную повесть «Колхида»...

Удивительно интересное повествование. Что-то среднее между «Островом сокровищ» Роберта Стивенсона, «Землёй Санникова» Владимира Обручева и произведениями Джека Лондона о золотой лихорадке. Яркое описание гидрографических исследований, природы. И всё это на территории бывшей Российской Империи, а после Советского Союза. «После захода в бухту Киндерли, где за два месяца плавания наши глаза впервые увидели зеленую сочную траву, имевшую в этих засоленных землях вид чуда, Мы отплыли к заливу Кара-Бугазскому при сильном норде...

Словно искры огня вспыхивают эпизоды жизни, лица, события. Не забыть бы, надо записать. Смешные, трагические, трогательные, обидные, они сплетаются в огромный клубок под названием жизнь. В одиннадцатом томе пятнадцатитомного собрания сочинений Виктора Астафьева помещены несколько небольших рассказав разного периода. Особое место в этих рассказах отведено переживаниям автора за погубленную природу Урала, Красноярского края, Вологодчины. Загубленную по недомыслию, ради обкомовских орденов, ради красивых отчетов при полном наплевательстве и бесхозяйственности местных и не очень местных властей...

Мощно написано! Как говорится, дай Бог всем писателям так писать. Там есть всё: и психология драмы, и философская глубина, и острая публицистика. Ведь это – Виктор Петрович Астафьев. Его критиковали за излишнюю чернушность, антисоветчину, излишний натурализм. А он? Он, всего лишь, не боялся говорить правду. Ту правду, которую всячески пытались скрыть, залакировать, подменить бравурностью. Зачем тащить грязь войны, это разрушает патриотизм, вопрошали одни. Огромное солдатское спасибо говорили те немногие ветераны, дожившие до 80-х – 90-х...

Помню, в школе в романтических порывах вздыхали: «Эх жалко, что мы не попали в революцию! Как же тогда интересно жили! Трудно, но героически!» В диком психиатрическом сне или в тяжелом алкогольном угаре мы и предположить не могли, что наша революция еще впереди. С голодом, гражданской войной, бандитизмом и всеми другими революционными прелестями. Ах, как мужественно пел Муслим Магомаев песню Александры Пахмутовой «Наша Родина – революция, ей единственной мы верны!» Ну и докаркались на свою голову!...

Война – жестокая лотерея. Убьют – не убьют, искалечат или маленько подранят. Воюешь ты на главных направлениях, где награды щедро раздаются или ведёшь бои местного значения, которые незаметны и, кажется, никому не известны. А пуле иль осколку всё равно где и кого задеть. Судьба человека на фронте нелегка, судьба маленького человека на фронте в сотни раз горше. Жил-был Коляша Хахалин по прозвищу Колька-свист, «мастер по части чтения, пенья, всяческого сочиненья». Знал лишь, что он сын врагов трудового народа...

Кто такой солдат? Мусор, пыль войны? Изуверские, кощунственные, греховные слова предстают перед нами страшной правдой во второй книге романа Виктора Петровича Астафьева «Прокляты и убиты», которая называется «Плацдарм». Не жестокие схватки с врагом, не стена огня и свинца, описанные в «Плацдарме» гнетут, сгибают читателя. Рвет душу отношение к тем, кто шел на огненный плацдарм. «Прокляты и убиты» - слова старообрядческой молитвы. Виктору Петровичу Астафьеву удалось создать грандиозное литературное полотно, где описан весь ужас, трагизм, героизм советских солдат и командиров...

— Я точно-то не помню, вертоголовый был, худо молился, вот и не могу теперь отмолиться... А стихира та будто бы занесена в Сибирь на древних складнях оконниками. — Это еще что такое? — Оконники молились природе. Придут в леса, построят избу, прорубят оконце на восход и на закат солнца, молятся светилу, звезде, дереву, зверю, птахе малой. Икон оне с собой из Расеи не приносили, только складни со стихирами. И на одной стихире, баушка Секлетинья сказывала, писано было, что все, кто сеет на земле смуту, войны и братоубийство, будут Богом прокляты и убиты...

Для каждого моряка любое судно или корабль представляет собой живой организм. Если это новый корабль, оснащенный по последнему слову техники, то он достоин восхищения независимо от флага. Помню, в Штральзунде на наш крейсер немецкие инженеры принесли великолепные чертежи, рисунки и фотографии линейного корабля «Тирпиц». С каким неподдельным интересом, удивлением и восхищением рассматривали принесённые материалы. Лишь замполит всё время твердил, как попугай: «Товарищи, не забывайте, что это – фашистский корабль...

Чего-чего, а шельмовать людей мы умеем. Яростно так, хлёстко! Через газеты, радио. Вот он, враг народа, враг страны, словом, вселенский враг и точка. Шельмование людей десятилетиями оттачивалось со времён сталинских репрессий. Уж думал в новой России этого не будет. Всё-таки правовое государство, никто не может признать вину кроме суда и всё такое прочее. Ан, нет! Спросите любого: кто такой Чубайс и в ответ можно услышать, то, что не услышишь о самом ужасном злодее. Развалил страну, всех обокрал, уничтожил промышленность, обворовал всех и вся, развалил энергетику...

«Кронштадт штормило. Большие тяжелые волны бились с остервенением в хрустящие льдом берега и с глухим шумом отползали назад. Ветер, как сумасшедший, носился по улицам города, словно недобрый посланник, принесший пугающее тайной известие. Такого разгула стихии в Кронштадте не помнили давно. В доме Григорьева на Екатерининской улице, у жены морского врача Гумилёва начались родовые схватки. Старая няня, причитая, бродила по комнатам. Степан Яковлевич послал за акушеркой (ее ждали с минуты на минуту), а сам, не зная, чем себя занять, нервно ходил по комнате и что-то говорил, успокаивая жену...