Е.Гешин

Глаза приоткроются...    Порт Лиинахамари    (69°58; с.ш., 31°21; в.д.) Глаза приоткроются сами: по заводи к пирсу с рассвета швартуется город огнями фонарных столбов парапета. Вот улиц застой оживает и видится дальше и шире – пускай день простой ожидаем, но он словно солнце в квартире. Известно, что время нетленно, хотя это – кто его знает!.. Нельзя повернуть во вселенной, где чёрные дыры зияют. Корабль – это порт за фиордом, а порт, как корабль на планете, где люди как чайки за бортом, а чайки как люди на свете.

Рубануть бы во всю...    А.И.Коврижных Рубануть бы, во всю, сплеча – посмотреть, что в душе останется. Для чего этот мир зачат, коли в нём человеку каяться?! Исколоть пеньки на дрова, посадить сосну, ниже пояса. Есть у жизни свои права, да узнать про них слишком боязно. Если честно, как на духу – всё не так, как казалось в юности: подковать могли и блоху, но зачем её себе в дом нести?.. На погосте конец зимы, и сама она как налётчица. «Лучше б мы,- сказать,- лучше б мы…» - Жить в таком бреду вряд ли хочется. Полумесяцы да кресты, звёзды новой эпохой выбриты. И зияют открытые рты у могил красной глиной губ выверты.

Старый год На доброй, хрущёвской, квартире прощался вчера Старый год, где образ о суетном мире хранился от бурь и невзгод, от горестных мыслей, утайкой, что вдруг замирал в тишине, ему где с горячей хозяйкой тепла не хватало в душе, с чего его сердце немело, что пил, просыпаясь в бреду, за что колыбельную пела метелица в зимнем саду, зачем по бескрайним просторам, в мороз, пробираясь с трудом, всю ночь виеватым узором расписывал утренний дом… «Ничто прошлый мир не нарушит, другие грядут времена, уйдёт старый год, свет потушит…»,- Хрущёвка скрипит у окна.

Откровение Напёрсточники дня, болтливые шуты. Нет в жизни бесконечнее пустого разговора, страшнее молчаливого укора, печальнее несбывшейся мечты. Не может быть больней, когда вас предают. Застигнутые временем придворные лакеи жалеют, что любимые игрушки их не греют, но горше, что друзья руки не подают. Каков посыл во тьму – такой придёт ответ. Нет громче тишины и твёрже слова правды, и хочется всегда, чтоб лучше был сюжет, и кто-нибудь сказал из выживших, что прав ты.

Нахлынувший вал... Нахлынувший вал ожиданий на грани, как туча над степью, готовясь к набегу, грозит раскатать, что копилось годами, к собачьим чертям и судьбе на потребу. Уйти от себя, от стихов, от ответов, уздечку с Пегаса сорвать перед взлётом, на волю, - прибитая вечным обетом, взывает натура всем топким болотом. Знать время пришло разорвать узы дружбы, построить в шеренги мечтавших о сцене, и вместо вина выпить жижи из лужи, и выжить, надеясь на труд Авиценны. Война – это спор как последнее средство, где каждый второй точной правды не знает, но точно готов умереть за наследство, которое собственноручно сжигает. Насилье всегда порождает насилье. Не ныне, не завтра, не даже к столетью оно не простит, не закроется былью, но будет копиться, как туча над степью.

ЧЁРНЫЙ ЦВЕТ Чёрный цвет — это цвет бесконечности, словно угли погасших костров, тень звезды, заблудившейся в вечности, не дошедший до нас свет миров. Это краска тоски и забвения, тёмный угол в медвежьей глуши, гордый вид твоего самомнения как изнанка пропащей души. Это мрак атлантической впадины, не пробитой лучами воды, три секунды, что прошлым не дадены, хрупкий мир отвратить от беды.

Я люблю, когда лето Затрепещет, волнуясь, зарница, только солнце займёт горизонт, словно феникс Земля воскресится и в галактике место займёт. Я люблю, когда лето в зените, тень не мечется вслед за тобой, и лицо к поцелуям открыто, а в прическе – сплошной разнобой, вся в цветах, загорелой и босой, мах ресниц твоих - бабочек взлёт, и никто не грызёт суть вопросов, и, тем более – не задаёт… Я люблю, когда чай пьют из блюдца и варенье мешают в словах, да, ещё - если двое сойдутся где-то рядом, а не в небесах. И совсем, когда день на границе отстоял снова пост до конца, я люблю, чтобы маленькой птицей ты присела на кромке крыльца…