Ягушенька

ОКОНЧАНИЕ НАЧАЛО ТУТ Поводок мгновенно исчез в кустах вместе с Берсерком под истошные вопли супругов, бросившихся вслед. - Стойте! - в панике закричала Аполлинария Захаровна. На этот раз они поехали в незнакомый ей лес. Далеко. Настолько, что грибников они не встретили. Она сама настояла. И теперь пожинала плоды. Они мчались вперёд, не обращая внимания на крики Аполлинарии. -Берсерк! Берсеееерк! Где-то далеко раздался яростный лай. -Туда, - скомандовал Миха. Лай послышался с другой стороны, и они свернули в мрачный еловый лес...

Аполлинария Захаровна была женщиной той породы, которую давно перестали выпускать - как чугунные утюги и мясорубки с ручкой. Она свято верила в две вещи: что суп надо есть каждый день с хлебом и что семью сплачивает совместный труд. Не разговоры, не любовь, не уважение, а именно копка грядок в позе кающегося грешника. Безделье для неё было восьмым смертным грехом, далеко обгоняющим остальные несущественные грехи - практически мелкие шалости. - Вот раньше семьями работали! - говорила, ставя перед сыном Михой тарелку борща...

Редкий случай, когда фильм получился СЛИШКОМ хороший. Каждый раз после просмотра выйти в окно хочется. Ну или закурить. Если не курите - начать, чтобы закурить после просмотра. Мне нравится этот фильм. Его желательно посмотреть в уже сознательном возрасте, впрочем, как и многие фильмы Данелия. Когда ты успел познакомиться с человеческой слабостью, бытовым болотом и искусством портить жизнь себе и окружающим. В юности это покажется просто скучной историей про какого-то мямлю. Во взрослом возрасте понимаешь: это документальный фильм ужасов...

ОКОНЧАНИЕ НАЧАЛО ТУТ Илья наотрез отказался посещать психолога. А вот Ангелина - два раза в неделю отправлялась на сеансы. Илья с радостью видел, что Ангелина меняется в лучшую сторону. Стала следить за собой как раньше, настроение улучшилось, и главное....Жена больше не надоедала разговорами после работы и не тащила из дома в его выходные. - Ты изменилась, - говорил довольно. - Выздоравливаю, - отвечала Ангелина, - скоро буду работу искать. Илья светлел лицом. Он был из тех людей, кто верит: если поливать кактус любовью, он однажды станет яблоней...

Илья мрачно пил пиво. Пятница, впереди два выходных, но ему совсем не радостно. В соседней комнате плакала жена. Он опять оскорбил Ангелину. На этот раз - всерьёз. Отказался слушать очередной бред, которым она встречала после работы, а когда та обиделась, не сдержался и наорал. Год назад Ангелину уволили не приказом, а гуманным способом - с улыбками, чаем и коллективным предательством. Сначала перестали звать на совещания. Потом документы внезапно начали “теряться” именно у неё. Потом новая девочка с ресницами как метёлки стала сидеть на её задачах...

Вот, приятель. Держи папку. Она потрёпанная, как совесть капитана из отдела убийств, и тяжёлая, как алиби, которое на удивление правдиво. Закрепляю свои рассказы и детективы в жанре нуар. Если за окном дождь и хочется застрелиться, но патроны кончились ещё вчера, когда ты пытался застрелить тоску, то попробуй прочитать эти рассказы. Вот она, моя коллекция. Каждый детектив - это мужчина, который ушёл под дождь, не оставив записки. Или оставил, но адрес размыло водой. Читаешь - и воочию слышишь, как саксофон стонет где-то за стеной, будто у него забрали право на выпивку...

ОКОНЧАНИЕ НАЧАЛО ТУТ ПРОДОЛЖЕНИЕ ТУТ Обычно директор международного издательского агентства не вызывает рядовых переводчиков. Катя с любопытством оглядывала пристанище небожителя. Кабинет солидный, с видом на улицу Горького - ей о таком и мечтать не приходится. Она стояла навытяжку и гадала, зачем понадобилась вальяжному мужику. Мужчина посмотрел на неё поверх очков и доброжелательно улыбнулся. Уже хорошо. -Да вы садитесь, в вашем положении стоять вредно, - по отечески мягко предложил сотруднице...

ПРОДОЛЖЕНИЕ НАЧАЛО ТУТ Кострома возвышалась над Волгой: суровая, деревянная, упрямая - город не модный, не столичный, зато настоящий. Там люди не путали прописку с дворянским титулом. Там, если приглашали в гости, то кормили до опасного состояния печени. Там не было снобов. Катя выросла в своём доме, с видом на Волгу в посёлке с поэтичным названием Козелино в черте города. Люди там жили просто и не любили перемен. Мать Катерины не хотела, чтобы дочь ехала поступать в большой город. Все знают, что неопытную провинциалку там поджидают соблазны...

Конец семидесятых ворвался в московскую двухкомнатную квартиру, как кр ыса в сервизный шкаф: с грохотом, визгом и ощущением, что сейчас всё дорогое разобьётся к чёртовой матери. За окнами шёл снег, на кухне шипела алюминиевая кастрюля с картошкой, а в комнате рушилась семейная стратегия, выстраиваемая двадцать два года. - Жениться?! - мать вела себя так, будто сын сообщил не о браке, а о вступлении в банду фальшиво монетчиков. - На ком? На этой… гастролёрше?! - Мама, перестань, - сквозь зубы процедил Эдуард...

Когда я заводила этот канал, идея была простой и честной, как советская табуретка: писать о жизни. О том, что реально окружает каждого. О злых свекровях, которые входят в дом как санитарная проверка. О бабушках-упырихах - не в готическом смысле, а в бытовом: тех, что высасывают силы быстрее, чем голодный вампир. О мужьях-изменщиках, которые врут так убедительно, что даже детектор лжи бы покраснел и сказал "да ладно, брат, ты крут". Обычные персонажи, которых мы видим каждый день. С некоторыми даже здороваемся на лестнице...

ОКОНЧАНИЕ НАЧАЛО ТУТ -ВЫ БУДЕТЕ ВИДЕТЬ МИХУ ТОЛЬКО В НАШЕМ ПРИСУТСТВИИ. ЕСЛИ ВООБЩЕ БУДЕТЕ,- Матильда вышла из ступора и стала поспешно одевать сына. Они быстро вышли из квартиры и помчались домой. -Мама, не оставляй меня больше с бабушкой, - всхлипывал от обиды сын. -Не буду, милый, - пообещала Мотя. - Просто забудь. -Не могу. Там в ведре какая-то гадость лежала. И хлеб. Меня тошнит. Опасаясь реакции мужа, Мотя решила поговорить потом - когда сама успокоится. Она не успокоилась. Наоборот. Незлобливая Мотя, в жизни никому злого слова не сказавшая...

Дормидонт не ел. Он вкушал. Словно жрец, приносящий в жертву своим божествам терпение окружающих. Он пережёвывал еду медленно, с благоговейной точностью, опускал вилку, будто вылавливал из воздуха невидимые, но безупречные кусочки бытия. Каждый жест был ритуалом: вилка поднималась к свету, поворачивалась под нужным углом, чтобы свет лампы красиво отразился на металле, и только потом, с почти эрот ической медлительностью, опускалась обратно. Ни крошки, ни пятен соуса на столе, ни спешки. Только священнодействие...