Анна-Мария и ее истории

— Дормидонт! — Амвросий! — А я сказал, Дормидонт! — орал Женька, перекрывая голосом шум двора за окном. Его жена Катя держалась руками за живот и оглядывала комнату, пытаясь вспомнить, все ли она сложила в роддом. Имя для малыша — тема, не только вызывающая множество споров среди родителей, но зачастую и раскалывающая целые семьи на два непримиримых лагеря. Катя с Женей не стали исключением. Начав обсуждать имя для своего первенца в середине заветных сорока недель, они так и не смогли договориться к моменту родов...

Я наливаю чай и кладу ложку. Чай давно пью без сахара – диабет не позволяет, но ложку кладу в стакан непременно. Крохотные ложечки, чуть больше кофейных, но меньше чайных. Не знаю, как такие называются, я зову их чайными. Выцветшая позолота на черенке, истончившаяся от времени шейка, блестящий на солнце мельхиор черпака. Этим ложкам лет семьдесят, я помню бабушкины рассказы о том, как она стояла за ними в очереди несколько часов, и ей не хватило. А потом дед подарил такие на Восьмое марта. С дедом они вскоре развелись, дед уехал в другую республику СССР, завел новую семью...

Старая кожаная косуха, выношенная и протертая до невозможности, которая случайно попала в отдел с кружевными стрингами. Именно так я себя ощущаю последние несколько часов. — Это все — на помойку? — кричит Машка из комнаты. И тут же сама принимает решение. — Ладно, я сейчас вынесу. Мне все равно, пусть выносит, куда хочет. — На обратном пути зайди в магазин за хлебом. И вина с сыром возьми заодно. — А хлеб тогда зачем? Я не понимаю, как моя жизнь превратилась вот в это. Еще вчера утром все было нормально, а к вечеру я подала на развод...

— Семью семь — сорок семь, все правильно, — методично бубнила Ира, протирая тарелки. — Стой, почему сорок семь? Сорок девять же было! — Мама, ну это когда было, еще когда ты маленькая была? — Сева сполз со стула и приготовился плакать. Оттопыренная нижняя губа и сморщенный нос демонстрировали окружающему миру всю степень негодования восьмилетнего ребенка, которого мать вытащила с футбольного поля и посадила учить математику. — Нет, ну я давно в школе училась, — задумалась Ира, — но таблица умножения не менялась...

Опять утренняя смена, сколько ж можно. Хотя, за столько лет уже привык. На часах половина четвертого утра, дежурная развозка собирает тех, кому с утра выходить на маршрут. А я проспал. Теперь иду пешком, курю и разглядываю город. Благо мне недалеко, всегда стараюсь снимать жилье поближе к работе.Вот и сейчас выхожу из обшарпанного подъезда, дверь с выцветшей надписью «Ленка - дура» натужно скрипит старыми петлями. Ночь уже отползает за край горизонта, но и солнце еще не выпустило первые лучи. Рваные...

— Ну что, Митрофановна, в этот раз тоже полы мыть будешь? — спросила Семеновна, присаживаясь рядом с давней знакомой на скамейке в парке. — А куда ж деваться-то? Не по-божески, конечно, но и дом ведь грязью зарастет иначе. Говорят, больше месяца туда добираться будет. — Митрофановна тяжело вздохнула и поправила сползшую петлю на спице. — Твоему в этот раз сколько? — Три года, говорят, но, может, и раньше вернется, — Аглая Семеновна достала из огромного ридикюля носовой платок, обвязанный по периметру крючком, и утерла слезы...

— Нет, так дальше жить нельзя! — Женя перевернулась на живот и отложила книгу. — Вот смотри, идёт волк ночью по лесу — голодный, конечно, — а тут ты ему навстречу. И что делать?  Я потрогала ее лоб, а затем понюхала стакан.  — Так я и знала! Кола была разбавлена!  — Ага, — радостно согласилась подруга, доставая солнцезащитный крем из сумки. — Была, конечно. Кстати, ром ещё остался, тебе плеснуть?  — Жень, мы в Анапе, какие волки? Максимум, ящерица.  — Я так, образно. Вот смотри, идёшь ты по лесу, а на тропе медведь или там кабан...