Подмена понятий

Плешый. Гриша сидел на бревне и скармливал костру сухие кривые ветки. Жадно облизав угощение горячими языками, пламя с хрустом и треском принималось пережёвывать лакомство брызгая искрами. Из густой и вязкой темноты тихо и внезапно появился сухой, долговязый старик с седой, окладистой бородой до пояса и с пепельными волосами ниже спины. На голове гостя гнездился фетровый картуз, стеганный бушлат опоясывала портупея, на ногах кирзовые сапоги с мятыми голенищами. Воздух наполнился ароматом приторной кедровой смолы, сладкого облепихового мёда и терпким колючим запахом можжевельника. - Доброго настроения и долгих лет здравия дорогой сосед! – голос был глубокий, бархатный, - Всех благ земных и небесных! Заглянул по просьбе малой. Могу ли солью у тебя я разжиться? По спине парня от холки до копчика пробежал озноб. Приподнявшись на ноги, их начало трусить. Из бокового кармана рюкзака он достал стеклянную банку из-под майонеза, наполовину наполненную солью, и протянул её незнакомцу. Дед ловко запустил жилистую руку в заросли своей бороды, достал небольшую резную коробочку размером не больше спичечного коробка, аккуратно её наполнил и прибрал обратно. - Вы тут живёт недалеко? – спросил Гриша, еле ворочая пересохшим от волнения языком. - Рядом тут изба стоит моя. На пне. - Как на пне? Он же маленький. - Мой пень такой, что дюжиной можно вокруг него хороводы водить и всё равно рук не хватит. Раньше знаешь какие исполины тут росли? Белки по ним до самых звезд взбирались. Ядра чистый изумруд! Слыхал о таком? Дедушка приблизился к костру, присел на корточки и провёл рукой над огнём. Пламя изогнулось как кошка, которую гладят и с хрустом замурчало. - Теперь гореть он будет столько сколько тебе нужно, даже если не единой веточки в него не добавишь. А надоест, кинь в огонь щепоть той соли, что меня угостил, так тут же одна зола да холодные угли от него останутся. - Скажите, кто вы такой? – поинтересовался Гриша. - Я Плеший. - Леший? - Ну, Плеший, Леший, Лесый, Лысый, называй как хочешь, - старик взялся за козырек картуза, стянул его с головы и, прижав к груди, поклонился Григорию, демонстрируя круглую глянцевую лысину. Не разгибаясь, он попятился в темноту и растворился в ней так же бесшумно, как и появился. Как в наваждении молодой человек сидел перед костром и не мог поверить, что всё что ему пришлось только что пережить было с ним на самом деле. По привычке он взял охапку хвороста и подкинул её в огонь. Почему-то ветки не хотели разгораться. Голова гудела, тяжелела, глаза слипались. Он залез в спальник и тут же уснул. Щебет игривых птиц и мягкий свет высокого солнца разбудили его. Потянувшись в спальнике отлежавшимся на земле телом, он вспомнил странный сон про старика, соль и костёр. Костёр. Он открыл глаза и в горле появился ком, а кожа на руках покрылась мурашками. Пламя по-прежнему игриво изгибалось и скакало по углям, а ветки, который он положил в огонь перед сном, так и лежали нетронутыми. Стеклянная банка стояла неподалёку от костра. Её содержимое сверкало в свете пламени, искрясь и завораживая своим блеском. Гриша поднялся на ватных ногах, взял банку с земли и, зачерпнув щепоть соли, высыпал её в костёр. Пламя тут же исчезло. На месте костра лежали холодные обуглившиеся головешки.