Истории нашего города

Про волка всякий охотник скажет: умный и злой зверь. Про зайца — труслив косой. Про лису — хитра. А вот про медведя спросишь охотников — мнутся, в затылках чешут. Нет у охотников о медведе единого мнения. Одни говорят — зол и свиреп, как волк. Другие — хитёр, как лиса. А третьи даже уверяют: трусоват мишка, что твой заяц. Сам я медведей на воле не встречал: случай не представился. А очень хотелось. Хотелось самому решить, какой у медведя характер. Случай — душа охоты. Пробирался я раз по горному склону, поросшему редкими пихтами и берёзками. И вижу — медведь! Лежит под обрывом ската на уступе в тени пихточки и спит...

Хорошо весной в горах. На зелёных склонах цветут цветы. Птицы поют. Каждый цветок раскрывается навстречу солнцу. Каждая птица поёт, подняв к солнцу раскрытый клювик! Но вдруг из-за серых скал выползли синие тучи. Снизу тучи закрыли землю, а сверху — небо. И сразу закрылись цветы. Умолкли птицы. Стало не по себе. Вокруг темно и страшно. И в наступившей тишине слышно, как надвигается что-то огромное с шипением, свистом и воем. И вот накатилось: смешалось всё, заревело, заухало! Буран! Забился я под скалу. Внизу сверкает молния и грохочет гром, а сверху из туч сыплет град и снег. Пролетел буран — кругом белым-бело! И тихо, как зимой...

Кавказская тетёрка всем схожа с нашей, обыкновенной. Может, поменьше только. И повадка у неё простая: увидит охотника, — улетит; услышит, — убежит или затаится. Но однажды встретил я тетёрку, которая не улетела от меня, не убежала и не затаилась. Сидел я на склоне у ручья. Плещет, скачет с камня на камень вода и у кустов рододендрона обрывается водопадиком. Из этих кустов и вышла тетёрка. А за ней шесть — в полматки — цыплят. Хотел я притаиться, да неловко шевельнулся: из-под ноги поскакали камешки. Семь головок, как семь цветочных бутонов, поднялись из травы. И замерли. Шесть несмышлёнышей ждут сигнала матери...

Я охотник и не новичок в горах. Но такого мрачного нагромождения скал мне ещё не приходилось встречать. Крикнешь, — из провалов и пропастей гаркнет в ответ стоголосое эхо. Идёшь, — в спину тебе будто упорно смотрит кто-то; обернёшься — никого нет. Скалы мертвы. И пусты. А ведь путь охотника красят встречи. Трудно идти, когда ничего не ждёшь впереди. Ломает высота. Даже на привале сердце стучит быстро-быстро. И дышишь, как загнанная лошадь. Вечер застал меня высоко в этих диких скалах. Собираю пучки колючей травы и растапливаю на них в котелке снег. Трава сырая. Дым от неё густой, зелёный и едкий...

Пришла осень, земля клонилась на покой. Позднее солнце вставало, не греющее, старое, — ему уже дела не было до земли. Улетели птицы. Опустел сад, осыпались листья. Из пруда вытащили лодку, — положили в сарай кверху днищем. По утрам теперь, в местах, где падали тени от крыш, трава была седая, тронутая инеем. По инею, по осенне-зеленой траве хаживали гуси на пруд, гуси разжирели, переваливались, как комья снега. Двенадцать девок из деревни рубили капусту в большой колоде около людской, — пели песни, стучали тяпками на весь двор. С погребицы, где пахтали масло, прибегала Дуняша, грызла кочерыжки, —...