Василий Гринёв

— Я их всегда ненавидел, — тупо сказал Ялмар. — Еще до того, как у меня пропало мое легкое. Я только ненавидел их не за то, что они бездельники и слишком богаты, а за то, что каждый из нашей среды для них не человек. Вот ведь не хотели разговаривать с вами, капитан. Почему? А потому что вы не из их породы. Вы чужой. Старик презрительно топнул ногой и резко схватился за рюмку. — Со мной когда-то разговаривали люди, которые были нисколько не хуже посланника, — сказал он. — Еще как разговаривали! Ялмар отвел в сторону сумрачно-злые глаза, почесал реденькие волосы на макушке и вдруг задрожал от страха за то, что собирается сейчас сказать...

— Твой приезд необходим, — упрямо хрипел старик. — Надо решить совместно. Совместно, говорю я, надо решить. Ты же Ларсен. Или, может быть, ты перестал быть Ларсеном? — Но я же говорю вам, — раздраженно возражал Георг, — не могу приехать. Мне надо обратно в Европу. Меня экстренно зовут! Делайте все без меня. Я на все согласен. — Ты позоришь своих предков! — не унимался старик. — Не говорите глупостей! — злился Георг. — И перестаньте упрямиться. Вы лучше меня знаете, чего хотели мои предки. Гораздо лучше! Я заранее соглашаюсь на все. Мне надо возвращаться в Европу. — Европа может подождать. Она никуда не убежит, — злобно рычал старик...

X Рейд в Пернамбуко как был неудобным, так, вероятно, останется неудобным навсегда — без соответствующих сооружений и без пристаней. Раз тридцать серьезно поговаривали о том, чтобы привести этот важный порт восточной Бразилии в надлежащий вид, но все планы и проекты растворялись в косности и лени болтливых бразилейро, больше доверяющих природе, чем творчеству человека. Рейд отстоит от желто-зеленого города в шести километрах. Когда приходит пароход, пассажиров выгружают на баржи и, не спеша, везут их в город. Время не ценится. Зной убивает волю. Разгрузка тянется долго. Прибывший европеец бесится, негодует и извлекает из своей памяти все ругательные слова...

— Самый лучший кнут для лошади — это тот, который сделан из лошадиной кожи. Как вы полагаете? Карен вопросительно посмотрела на него, подумала немного и, усмехнувшись, пушистыми ресницами, смущенно произнесла: — Остроумие никогда не покидает вас. Вы умница. За это я вас и люблю. После этого Магнусену совсем нетрудно было разрядить все ее возбуждение, гнев и страх одиночества, которые в умелых руках легко превращаются в доверчивую, покорную и безмолвную страсть. IX Размякший Самсон поддался сразу. Изумленно-восторженные глаза Далилы, в которых он увидел свое величие, в полчаса исторгли из него все то, что он узнавал годами...

— Да-с, милая, слепая Карен, — мысленно говорил он с язвительной усмешкой, — ты видела во мне богатого шалопая, оторвавшегося от предков и прожигающего жизнь без цели и задач. Но теперь тебе ясно, что ты проглядела во мне самое важное. Я, Георг Ларсен, достойный наследник великих. И я наперед знаю, что теперь ты не уйдешь от меня. Впрочем, можешь уходить. Пожалуйста! Но опять-таки, я наперед знаю, что ты вернешься. Ибо что такое Магнусен? Чем может тебя удержать этот накрахмаленный пузырь, надменная всезнайка, протухшее яйцо? Ха-ха! VIII Тотчас же после того, как Ларсен ушел, Карен, тревожно прислушавшись...

VII — Просить можно о пожертвовании. О любви не просят, — говорила Карен вялым, скучающим тоном. — Да, я знаю. Любовь приходит сама собой. Без всяких просьб, — уныло отвечал Ларсен. — Тогда к чему все наши слова? — Последняя попытка. — Это достигается не словами. — А чем? — Долго рассказывать. И поздно. И, наконец… мне хочется спать. — Я сейчас уйду. Дело в том, что мне хотелось поделиться с вами своей большой радостью. Но… — Но я оказалась недостойной ее. Принимаю. — Нет, я не это хотел сказать. — Все равно. Так или иначе, но вы раздумали. И, пожалуй, вы правы. — Да нет же. Вы опять-таки не угадали...

Магнусен пострадал значительно меньше, но зато должен был во что бы то ни стало объяснить ей причину бедствия, постигшего прибрежных жителей севера Норвегии. Он напряг память и вспомнил все то, что за последние дни читал в газетах — холодные течения из Ледовитого океана и внезапное понижение дна. Но сразу же запутался в своих объяснениях и отыгрался только на том, что вовремя не упустил случая заметить: — По-моему, Ларсен должен лучше знать, в чем дело. Благодаря всюду наступившим холодам сильно повысились цены на дрова. Он неплохо заработал на этом деле. Очень неплохо! У Карен от гадливости искривилось лицо...

Морское сообщение с Северной Америкой прекратилось. Одновременно из-за холодных мглистых туманов прекратилось и сообщение воздушное. Казалось, будто океан яростно восстал против человека и наотрез отказывался ему служить. По крайней мере, суеверные моряки были убеждены в этом. Они и об айсбергах говорили, как об одушевленных существах, — подкрался, подкараулил, напал, — и распространялся жуткий, пугавший воображение слух о том, что в Саргассовом море, в густой чаще водяных зарослей, столпились главные массы льдов и что айсберги, подступавшие к Европе, не больше, как разведчики. Люди сухопутные,...

Но та же душа, капризно беспокойная, вечно жаждавшая новизны и острых озарений, очень скоро стала тяготиться унынием равнинных песен. Замкнутая жизнь, очерченная однообразием, прискучила, а главное — напугала Карен: чего доброго, можно заплесневеть, скиснуть, покрыться ржавчиной. Уж и так острили на счет нее. Таис-отшельница! И когда ей предложили сыграть роль международной кокотки в фильмовой пьесе «Водоворот», она с восторженной радостью ухватилась за это предложение, мгновенно сбросила с себя тихое уныние затворницы и блаженно окунулась в заедающую суету того мира, где главенствуют портнихи, сапожники, парикмахеры, маникюрши и — на всякий случай — юркие комиссионеры...

Однажды она сказала Ларсену: — Вы, должно быть, больны. Он удивился и широко раскрыл глаза. — Я?… Откуда вы это взяли? Оглядев свою крепкую, коренастую фигуру, он развел руками, способными остановить телегу на ходу, и звучно расхохотался. — У вас нет уверенности в себе. Это признак физически слабых и больных. Он изумленно похлопал веками и — вдруг сообразил. — Да, вы правы. Я действительно болен: я робок с женщинами. Особенно с теми из них, которые пользуются успехом. — Надо полечиться. — С завтрашнего дня начну. И Ларсен начал лечиться. Тогда к нему пришло то упорство, то рвение, тот энтузиазм, та способность переступать границы, которая так нравится женщинам...