Василий Гринёв

— Твой приезд необходим, — упрямо хрипел старик. — Надо решить совместно. Совместно, говорю я, надо решить. Ты же Ларсен. Или, может быть, ты перестал быть Ларсеном? — Но я же говорю вам, — раздраженно возражал Георг, — не могу приехать. Мне надо обратно в Европу. Меня экстренно зовут! Делайте все без меня. Я на все согласен. — Ты позоришь своих предков! — не унимался старик. — Не говорите глупостей! — злился Георг. — И перестаньте упрямиться. Вы лучше меня знаете, чего хотели мои предки. Гораздо лучше! Я заранее соглашаюсь на все. Мне надо возвращаться в Европу. — Европа может подождать. Она никуда не убежит, — злобно рычал старик...

X Рейд в Пернамбуко как был неудобным, так, вероятно, останется неудобным навсегда — без соответствующих сооружений и без пристаней. Раз тридцать серьезно поговаривали о том, чтобы привести этот важный порт восточной Бразилии в надлежащий вид, но все планы и проекты растворялись в косности и лени болтливых бразилейро, больше доверяющих природе, чем творчеству человека. Рейд отстоит от желто-зеленого города в шести километрах. Когда приходит пароход, пассажиров выгружают на баржи и, не спеша, везут их в город. Время не ценится. Зной убивает волю. Разгрузка тянется долго. Прибывший европеец бесится, негодует и извлекает из своей памяти все ругательные слова...

— Самый лучший кнут для лошади — это тот, который сделан из лошадиной кожи. Как вы полагаете? Карен вопросительно посмотрела на него, подумала немного и, усмехнувшись, пушистыми ресницами, смущенно произнесла: — Остроумие никогда не покидает вас. Вы умница. За это я вас и люблю. После этого Магнусену совсем нетрудно было разрядить все ее возбуждение, гнев и страх одиночества, которые в умелых руках легко превращаются в доверчивую, покорную и безмолвную страсть. IX Размякший Самсон поддался сразу. Изумленно-восторженные глаза Далилы, в которых он увидел свое величие, в полчаса исторгли из него все то, что он узнавал годами...

— Да-с, милая, слепая Карен, — мысленно говорил он с язвительной усмешкой, — ты видела во мне богатого шалопая, оторвавшегося от предков и прожигающего жизнь без цели и задач. Но теперь тебе ясно, что ты проглядела во мне самое важное. Я, Георг Ларсен, достойный наследник великих. И я наперед знаю, что теперь ты не уйдешь от меня. Впрочем, можешь уходить. Пожалуйста! Но опять-таки, я наперед знаю, что ты вернешься. Ибо что такое Магнусен? Чем может тебя удержать этот накрахмаленный пузырь, надменная всезнайка, протухшее яйцо? Ха-ха! VIII Тотчас же после того, как Ларсен ушел, Карен, тревожно прислушавшись...

VII — Просить можно о пожертвовании. О любви не просят, — говорила Карен вялым, скучающим тоном. — Да, я знаю. Любовь приходит сама собой. Без всяких просьб, — уныло отвечал Ларсен. — Тогда к чему все наши слова? — Последняя попытка. — Это достигается не словами. — А чем? — Долго рассказывать. И поздно. И, наконец… мне хочется спать. — Я сейчас уйду. Дело в том, что мне хотелось поделиться с вами своей большой радостью. Но… — Но я оказалась недостойной ее. Принимаю. — Нет, я не это хотел сказать. — Все равно. Так или иначе, но вы раздумали. И, пожалуй, вы правы. — Да нет же. Вы опять-таки не угадали...