Иван Чепайкин

Поп всхлипывал: — За што? За што? Бренко ответил злобно, как кнутом ударил: — Ты, Иуда, помолчи! — Передразнил: — За што! Или не ведаешь? Лютых зелий мешок не у тебя нашли? Спознался с кнутом… Поп опять взвыл: — Спознался, говоришь. Тебе бы, боярин, так спознаться. Вся спина у меня ободрана. — Дай срок. На Москве пытки отведаешь...

— Не веришь? Не верь! А я сдох бы! Вот на зло те сдох бы! Да только вот убег. — Замолк, вглядываясь через головы людей. — Чтой–то дым! Семен был уже на коне. Народ закричал, заспорил: — Пожар! — У Боровицких ворот горит! — Нет! Правее будет. То у Черторья. — Не приведи бог: ветер сегодня… На звоннице звякнул, забил часто, всполошно колокол. Вслед за отрядом Семена народ повалил на пожар. Фома протискался к Бориске. — Эй, сосунок, ты чяво в Москве делаешь? С голодухи помираешь! Это старики твои? Так! — Запустил руку за пазуху, вытащил, подбросил в воздух татарскую деньгу, поймал на лету...

Бревно из нижнего венца хозяйкиного погреба по толщине и добротности приглянулось Фоме. Не раздумывая, развалил он погреб и, вырубая из целого ствола домовину,[126]все вспоминал и вспоминал тот короткий час, когда пришла лада в себя. Сначала, увидев на Фомке татарский халат, помертвела от страха, потом… Удивляется на себя Фома— слеза очи застилает. Даже сердиться начинает. И не было ничего, кажись, ну признала, ну Фомушкой назвала, ну улыбнулась через силу… Чего же слеза–то катится? Обабился! После таких мыслей Фомкин топор крепче, тверже врезается в дерево, но… несколько взмахов, и стук его опять стихает...

— Гонец. Я же тебе о том сразу сказал. — Откуда? — Из Рязанской земли. Деревня наша порубежная, на полдень от Рязани, а дальше степь. Узнали мы, что Мамай заповедал улусам своим, дабы ни един земли не пахал, а были бы готовы на русские хлеба. Узнали и раздумались, на миру решили меня к тебе послать. Грамотку пономарь писал, из псалтыря листок вырвал, не обессудь, хартии нам достать было негде, дело наше смердье. — Почему ко мне пришел? Почему не в Рязань, к своему князю Олегу? Туда ближе. — Далече от нас до Олега. Продался он Мамаю. Боярина Епифана Кореева к безбожному Мамаю и к нечестивому Ягайле посылал он, чтоб сговориться, чтоб, значит, вместе на Русь идти...

— Попа выпустить, еретика удавить! Игумен покачал головой. — Он и сам не долго протянет, а давить негоже: грех. — Нельзя ждать! Язык у него длинный! — Что ж, — понимающе откликнулся игумен, — язык укоротить можно. Небось, с резаным языком немного наговорит… 15.УТАЕННЫЙ КОРЕШОК С тяжелым грохотом опрокидываются на берег косматые от пены валы, разбиваются, катятся назад. Вслед за ними шелестит галька. Не по–летнему разбушевалось Черное море, такая буря осенним месяцам под стать. Поп Митяй мечется по берегу потный, злой и для спутников своих страшный...