Дмитрий Изгаршев

«Голос Азис–хана!» — Челибей отвел руки от лица. — «Он, Азис–хан!..» Ослепивший его в первые мгновения свет стал тем, чем он был на самом деле — тусклым, красноватым светом, пробивавшимся через круглые дырки в железном фонаре. — Ты еще жив, Челибей? — повторил хан. Мурза поднялся. Ноги подкашивались. Чтоб не упасть, он схватился за решетку: нет, падать нельзя! Нельзя показывать врагу слабость! Пусть Азис–хан не думает, что сломил баатура в этой могиле для живых. Ответил хану глухим, беззвучным голосом, но ответил дерзко: — Нет Челибея! Темир–мурза стоит перед тобой, хан! — Да ты, я вижу, лукавец, — засмеялся Азис–хан...

— Ничего. Я с кочечки на кочечку прыг–скок, — отвечает Аленка, с улыбкой поглядывая на Фому. Тот сразу мягчает. — Так, так, умница. Но вот и дом Семена. Аленка загляделась на кружевную резьбу, на высокое крыльцо под острым чешуйчатым шатром. Свежая дранка на нем едва успела потемнеть и сейчас отливает серебром. — Хороший дом у дяди Семена, — шмыгнув носиком, серьезно, будто и впрямь разбирается, заявила Аленка, поднимаясь вместе с Фомой на крыльцо. Открыла им Настя. Обрадовалась. — Заходите, гости дорогие! Заходите!...

Так и вышло. Михайло Александрович вдруг откинул голову, захохотал громко, нагло, явно притворно. — По–иному запел, великий князь Володимирский! Оробел, как Ордой пригрозили! Теперь ты в моих руках, помни! Чуть что — я единым духом в Орду… — Князь не договорил, Дмитрий Иванович встал, быстро пошел к двери, с силой пнул ее и крикнул: — Эй! Стража! 3.НА ТОРГУ Еще только порозовели в первых лучах солнца верхние зубцы на Фроловской башне, еще тонкие струйки тумана тянулись над водой в глубоком рву под кремлевскими стенами,[220]а Великий торг уже проснулся, зашумел. Скрипели телеги, на которых везли...

— Ишь сонный медведь! Ну погоди у меня! — Семен пошарил вокруг, сорвал травинку и, не долго думая, сунул ее метелкой Фоме в ноздрю. Морщась, будто отведал кислого, Фома разинул рот, втягивая воздух, потом так чихнул, что Семенов конь принялся встревоженно прясть ушами, а Фома открыл наконец глаза и, вытаскивая травинку из носа, заворчал: — Не балуй, Семка, дай поспать. — Не дам! Где у тебя доспех? — А в телеге. — Ты в походе аль на гулянке? Доспех в телеге, сам под кустом кверху брюхом. Что делать будешь,...

«Дочка одна в избе… больная осталась… Ордынец вырвал из рук, швырнул в угол избы… Хворая, не нужна… Дочка! Доченька!» Дорога свернула к лесистому холму. Ноги вязнут в песке, и в лаптях песку полно. Отсюда, с вершины холма, в последний раз можно увидеть родную деревню, но люди шли не поднимая голов. «Оглянешься — вместо родного гнезда Бориску увидишь. Стоит святой в дверях своей кельи. Не боится кормленый черт, что ордынцы свяжут. Нет, лучше не поднимать головы, от греха подале, а то не утерпишь, скажешь чего от горячего сердца, а вороги рядом, а в руках у них плети…» Но Анна пройти молча не могла, поравнявшись с кельей, она рванулась из ряда...