Александр Магазинов

куда-то унесли. - Пускай берет себе эти два выстрела! Только теперь я понял, какой это ужас убить человека! Наверное, лучше подохнуть самому. И не потому, что я был таким уж святым. Совсем иное дело, если в стычке, в бою, в порыве ярости. А тут темная комната и человек, который прячется от тебя, словно крыса от фокстерьера. Я выстрелил из обоих пистолетов прямо в стену, бросил их на землю и пошел прочь. Когда спустя какое-то время я зашел в комнату, где произошла ссора, компания снова сидела за столом...

Я привязал коня к коновязи и по скрипучим ступенькам поднялся в коридор, где кисло пахло бумажной пылью, чернилами и мышами. Обитую истертой клеенкой дверь в канцелярию чуть оторвал, так она набрякла. Вошел и поначалу ничего не увидел: такой скупой, в табачном дыму свет пробивался сквозь узкие, маленькие окна. Лысый скрюченный человечек, у которого сзади из прорехи штанов вылезал хвостик рубашки, поднял на меня глаза и моргнул. Я очень удивился: верхнее веко осталось неподвижным, а нижнее закрыло весь глаз, как у жабы...

своего деда на случай драки с более сильным противником. Невероятным усилием я повернулся на спину, уперся рукой в тяжелый живот неизвестного и двинул своим острым и жестким коленом ему в причинное место. Он невольно подался на меня лицом и грудью, и тогда я, собрав последние силы, коленом и как можно дальше вытянутыми руками сильно поддал его в воздух. Это, видимо, получилось даже слишком сильно: он перелетел через голову, сделал полукруг в воздухе и шмякнулся всем тяжелым - ох, каким тяжелым! - телом на землю. Одновременно я потерял сознание...

- Люди грызутся, как пауки в банке. Шляхта вымирает. Когда-то мы были крепкими, как камень, а теперь... Знаете, если расколоть камень из старого здания, в нем могут оказаться слизняки. Неизвестно, чем они там питаются, но стоит ударить чем-нибудь об этот камень, и он развалится. Так и мы. И пускай ударяют побыстрее. - И вам не жаль этой красоты? - повел я рукой вокруг. - Нет, только бы побыстрее. Я вообще давно готова исчезнуть вместе с этим гнездом и не жалела б ни его, ни себя...

воршанцев. Было восемь часов вечера. Ничего. Еще рано. Я знал, что, мгновенно протрезвев, больше сегодня не опьянею, но все же решил пить осторожно: еще в болоте завязнешь - будет тогда дел. Отдыхали, беседовали. Дубатоук показал хорошую коллекцию оружия. Очень хвалил одну старую саблю, которую выпросил у Рамана Яноуского. Говорил, что русский булат берет медную пластину, польская "зигмунтовка" довольно толстый гвоздь, а эта - наша, секрет еще татары при Витовте завезли. И внутри ртуть, удар такой, что не только медную пластину рассекает, но и толстое бревно...

ногу. Он пятился к трясине задом. Идем туда, там мы увидим, наверное, и конец". И действительно, мы увидели и конец. Рыгор посветил факелом туда, где был обрыв в трясину, и сказал: "Видишь, тут он поскользнулся". Я держал его за пояс, а он наклонился с этого обрыва и затем позвал меня: "Гляди". И тут я увидел голову Рамана, которая торчала из коричневой, масляной жижи прорвы, и скрюченную руку, которой тот успел ухватиться за корневище какого-то трухлявого дерева. Мы вытащили его с большим трудом, вытащили мертвого: в этих безднах часто бьют подводные ключи и он просто замерз...

год и, таким образом, со всей земли 500 рублей в год. Вот и все. Эти деньги не задерживаются, можете меня проверить, пан Стахоуски. Я покачал головой. Хозяйка большого имения получала немногим больше двухсот рублей дохода в месяц. А средний чиновник получал 125 рублей. У Яноуской было где жить и что есть, однако это была неприкрытая нужда, нужда без просвета. Я, голяк, ученый и журналист, автор четырех книг, имел рублей четыреста в месяц. И мне не нужно валить все в эту прорву - дворец, делать подарки слугам, содержать в относительном порядке парк...

переставали, звали, потом били в дверь ногами - хоть бы хны. Наконец за дверью заходили, неуверенно, робко. Затем откуда-то сверху послышался сиплый женский голос: - Кто такие? - Мы путники, тетушка, впустите. - А не с охоты ли вы часом? - Какая там охота, мокрые с головы до пят, едва на ногах держимся. Ради Бога, впустите. Женщина помолчала, потом...

- Как не тот, что ты мелешь? - А я тебе говорю, что не тот. Это... это тот чудак, что был управляющим у Яноуской. - Ах, чертова душа! Ошиблись малость. - За эту ошибку, хлопче, - мрачно сказал второй, - с нас Ликол голову снимет. Нехорошо, брат. Двое убитых - ужас! Этим может и начальство заинтересоваться. - Но почему он явился сюда вместо того? Второй не ответил. Они отошли от трупа под дерево, на котором я сидел...

поехали на болотную рысь. А ночь выпала такая, что месяц еле светил, и смутно все было, и скакали по болотам, несмотря на осень, болотные синие огни. А человечьи огни в жилищах погасли, и, может, даже Бог, по несказанной мудрости своей, погасил огни и в некоторых людских душах. И отстали от загонщиков своих пан Раман и король Стах. Не успели они оглянуться, как прыгнул из кустов болотный лемпарт*, сбил ударом груди в грудь коня Рамана и выдрал у того коня кусок живота вместе с кишками, ведь такая уж повадка у этого зверя...