Астахов Муирис

Это наполнило меня благоговением, ужасом и страхом, и я отшатнулся от этой мысли, пока не решил бороться с ней изо всех сил. Поэтому я искал другие профессии и достойные оправдания для того, чтобы быть кем угодно, только не проповедником. Тем не менее, в то время как я нервничал и робел перед классом декламации и боялся предстать перед любой аудиторией, я чувствовал в своей душе странное побуждение к публичным выступлениям, которое в течение многих лет делало меня несчастным...

Пятьдесят лет! Я был молодым человеком, еще не достигшим совершеннолетия, когда прочитал свою первую лекцию на платформе. Гражданская война 1861-65 годов продолжалась со всеми ее страстями, патриотизмом, ужасами и страхами, и я изучал юриспруденцию в Йельском университете. Я с детства чувствовал, что я “призван к служению”. Самым ранним событием в моей памяти является молитва моего отца...

Я дожил до того, чтобы увидеть, как достигну гораздо большего, чем включали мои самые высокие амбиции, и видел, как предприятия, за которые я взялся, проносились мимо меня, подталкиваемые тысячью сильных рук, пока они не оставили меня далеко позади. Реальность для меня подобна сну. Благословения любящим сердцам и благородным умам, которые были так готовы пожертвовать собой ради блага других и думать только о...

Мой общий взгляд на полвека на лекционной платформе вызывает у меня драгоценные и прекрасные воспоминания и наполняет мою душу искренней благодарностью за благословения и доброту, которые были даны мне так далеко за пределами моих заслуг. В мои руки пришло гораздо больше успеха, чем я когда—либо ожидал; я нашел гораздо больше добра, чем даже в самых смелых мечтах юности; мои самые слабые...

Автобиография! Что за абсурдная просьба! Если бы все условия были благоприятными, история моей общественной жизни не могла бы стать интересной. Кажется невозможным, чтобы кто-нибудь захотел прочитать столь простую и небогатую событиями историю. Я не вижу в этом ни повода для хвастовства, ни многого такого, что могло бы быть полезным. Тогда я никогда намеренно не сохранял ни клочка бумаги, относящегося к моей работе, на который я мог бы сослаться, ни книги, ни проповеди, ни лекции, ни газетной заметки или отчета, ни журнальной статьи, ни одной из биографий, написанных время от времени благородными...