Самуил Боровков

Мой отец остается один-одинешенек, в руках чемодан с пятью миллионами рупий, ни транспорта, ни охраны, на улицах полный хаос.    Мысли, одна другой страшней, приходили ему в голову. Если плохие люди догадаются, что у него в чемодане целое состояние наличными, его могут убить, и никто ничего не узнает. Или он может погибнуть при следующем взрыве — а они все продолжаются. Действительно, погибли сотни людей, их трупы так и не обнаружились. «Если я погибну, — испугался мой отец, — в банке могут подумать, что я воспользовался ситуацией и убежал с деньгами». Это страшило его сильнее всего — мысль, что он может потерять доброе имя...

— Ты же знаешь, как дороги папе эти часы. Зачем ты трогаешь их? Я прошу, скажи мне!    Мурад заколебался:    — Хотел помочь папе. Он приходит с работы усталый.    — Ловко придумано, — буркнул Йезад, — но номер не пройдет. Мог сотню дел сделать, чтобы помочь мне, так нет, ему надо выбрать именно то, что запрещено!    Ради спасения сына от кары Роксана притворилась, будто верит его объяснению:    — Помогать отцу хорошо, Мурад. Но раз ты провинился, попроси прощения у отца. Ты знаешь, как дороги ему эти часы, ты слышал историю про них.    — Что за история? — спросил Джехангир.    — Без фокусов, Джехангла...

Витая в облаках оптимизма, он чуть не прозевал свою остановку. В последнюю секунду выпрыгнул и зашагал, насвистывая, к дому.    Роксана бросилась к нему из кухни, прижимая палец к губам: у папы был ужасный день, он, видимо, не спал прошлой ночью, и весь день прошел в полубреду.    Стоя у дверей, они услышали Наримана:    — Люси, любовь моя, мой милый кларнетик, дай я сыграю нежную мелодию на тебе…    Роксана подняла брови и прикрыла рот ладонью. Детей надо увести из комнаты, чтобы не слышали… Как странно, руки у папы в покое, а мозг возбужден. Мурад может оставаться на балконе, а Джехангиру придется перенести учебники с обеденного стола в маленькую комнату...

Вышли в полутемный торговый зал. Хусайн ждал у дверей. Стальные жалюзи были заперты на замок. Рама, Сита и поверженный Равана выглядели заброшенными в неосвещенной витрине.    — В одном вы меня теперь убедили, — сказал Капур. — Вы любите этот город не меньше моего. Если не больше. Надеюсь, вы понимаете, почему я решил выставляться на муниципальных выборах.    Йезад кивнул.    — Значит, решено?    — Абсолютно. Я все распланировал. Теперь возьмусь за организацию. Все мои влиятельные друзья на моей стороне. Я тут подготовил нечто вроде предвыборного манифеста, пришлю его вам по электронной почте. Хочу знать ваше мнение...

Не знаю. Может быть, она была единственным воплощением красоты в нашей жизни. Я вспоминаю, как иногда по ночам дом просыпался от стука зубила: воры пытались выломать кусок решетки, чтобы на металлолом продать. Во всем доме вспыхивал свет, жильцы с криками высовывались из окон, и несчастные воры удирали в поисках добычи полегче.    За дверью звякнуло — Хусайн опустил стальные жалюзи, готовясь запирать магазин.    Йезад сложил фотографии и вернул Капуру лупу.    — Знаете, на этих фотографиях вы показали мне мои утраты.    — Простите меня, Йезад, я…    — Напротив, я вам благодарен.    Фотографии помогли ему осознать, как много значат для него эта улица и эти дома...

— Превосходный образец литья… Очень орнаментально. Мне нравятся эти знамена, они как минареты вздымаются у каждой опоры.    Йезад рассматривал фотографии в лупу, камень за камнем проходя вдоль «Джехангир-паласа», указывая Капуру на детали.    — Пока не расширили улицу, эта ограда стояла далеко от дома, так что у нас был большой двор.    А королями двора были мальчишки, их беготня, шум и крики приводили в отчаяние жильцов первого этажа. Обычно играли в крикет, сходили с ума, когда в Бомбей приезжали на турнир команды Англии или Австралии. Однако в 1960-м, во время Римской олимпиады, крикет был заброшен, потому что весь двор болел за Милкха Сингха...

В утреннем свете дома и деревья ждали как друзья детства, готовые увлечь его обратно. И старые уличные фонари цепочкой по середине улицы. Он и забыл, как они были очаровательны, даже орнаментальны, не то что нынешние громадные стальные мачты освещения. Он всматривался в фотографию, пока у аптеки Мэдона не появился маленький мальчик с отцом… а когда подкатил школьный автобус, отец обнял сына, прощаясь с ним на целый день… А под вечер автобус привез его обратно, ему хотелось поскорей выпить чаю и поиграть в саду, пока не отправят делать уроки… На остановке ждала мама, чтобы за руку перевести через дорогу, по которой нет-нет да и проедет машина…    Он потер глаза, и призраки отступили...

— А почему я принес ее? К вашему сведению, ее давно переименовали в Ситарам Паткар Марг.    — Для меня она осталась Хьюз-роуд.    Капур одобрительно улыбнулся, а Йезада понесло:    — Я тут каждый камень знаю. Вот это здание — это «Джехангир-палас», мои родители здесь поселились после свадьбы. Пари держу, что снимали с Сэндхерст — бридж, с крыши Дададжи Дхакджи. А напротив «Джехангир-паласа» — Сукх Сагар. Смотрите — даже вывеска «Буш-радио» видна!    Йезад всмотрелся в фотографию.    — Фотография не очень-то старая, мало что изменилось.    — Съемка недавняя. Примерно девяностого года. Тем не менее она имеет значение для моей коллекции — в контексте двух других фотографий...

Джехангир посмотрел на деньги. Маленькая пачка масла. Или баранина на один раз. Или яйца на завтрак папе — на целую неделю. Вот что он держит в руке.    С бьющимся сердцем он поставил птичку против имени Ашока. От чудовищности поступка у него закружилась голова.    …К последнему уроку его перестала давить мысль о тайной сделке, вытесненная другой: что с деньгами делать? Если купить продуктов, дома спросят, как он рассчитался за них. Отдать деньги маме — тоже спросит откуда. Можно сказать, что во дворе нашел. Но дома потребуют, чтобы он передал их брату Наварро из школьного бюро находок.    В автобусе Джехангир щупал деньги в кармане...

«Бей, бей, бей… в эти самые…» Подожди, не подсказывай, я знаю… «в берега!., там какой-то прибой». А дальше… «С тобой говорить»… та-та-та, та-та, та-та…    — Сдаешься?    Ашок замотал головой. Мисс Альварес разрешала три подсказки, и он не хотел расходовать запас в самом начале стихотворения. Ашок с силой поскреб в затылке, начал сначала, сбился на том же месте и злобно глянул на контролера.    — Ну? Как там дальше?    — «Я хочу говорить о печали своей».    — Знаю, я так и сказал — «с тобой говорить»! Пожалуйста: «Я хочу говорить о печали своей, неспокойное море». Нормально? Второе четверостишие?    — Ты еще первое не закончил...