Алексей Мягков

421241421

Николай — известный музыкант, певец, советских и перестроечных лет. Особую популярность артист завоевал в лихие девяностые годы, когда повсюду раздавались песни в его исполнении: «Там, за туманами», «Не валяй дурака, Америка», «Не рубите, мужики». Помимо сольной карьеры, певец снимался и в кино, участвовал в различных шоу на телевидение. Как все начиналось Свою первую жену Валентину, он встретил еще в школьные годы, Валя занималась хореографией, и как творческий человек всегда поддерживала Николая в его начинаниях...

Я думал, мы никогда не разберемся. Денис объяснял нам все полчаса, наверное. Сперва про телефоны, потом про раскладной компьютер, потом снова про телефоны, тарифы и загрузку приложений, потом, вдохнув, начинал объяснять, что такое интернет, потом, вздохнув еще сильнее, записывал на бумажке английское написание и перевод слов «Пауэр», «Даунлоуд», «Саппорт» и «Аксепт». Впрочем, «Аксепт» мы с Олегом знали, это группа такая. С остальным было хуже: я учил немецкий, Олег и Инна — французский. Дениса это почему-то удивляло и забавляло одновременно — так, что я заподозрил — хотя бы без временной оккупации американцами не обошлось...

Парковка была забита, а за шлагбаумом все удобные места закрывала очередь, растопырившаяся бутылями и флягами. — Блин, у них тут круглосуточно, что ли? — спросил Андрей, притормаживая. — В Кировском воду отрубали, а потом ржавая пошла — и до сих пор, теща жалуется. — И они вот так руками по пять литров в Кировский таскают? — Капля святого должна быть в каждом, — назидательно сказал Иван. — Слушай, а ты реально ее пьешь, регулярно прям? — А что? Целебная, вкусная. — Ага, целебная. Ты не в курсе, да, что тут ядерные испытания проводились? — Началось. Разоблачим разоблачителей. Взрывы-то где были и когда? Шестьдесят лет назад в ста километрах...

Бабушка сказала: «Улым, тут же очень просто, слушай», развернула письмо, выглядевшее теперь почему-то как очень тонкий телефон с огромным экраном, который к тому же складывался в два, нет, в четыре раза и сиял странно знакомым багровым цветом, становясь объемным, холодным, спиновым и плотно обхватывая грудь, горло, скулы и давя на веки снизу вверх, «И смотри», — добавила бабушка, которая говорила, как всегда, на татарском, но я почему-то понимал и каждое слово, и каждую букву, и каждый перелив кристаллизации багрового слоя, и это понимание, почти уже абсолютное, наполняло меня почти таким же абсолютным, сладким и распирающим счастьем...

И он уехал. Я пытался удержать. Я говорил, что это глупо и бессмысленно, что надо сперва решить, как быть с итогами полета, надо доложиться о его выполнении, надо понять, как живем дальше. Говорил, что нельзя разделяться, лучше поехать вместе. Говорил, что надо хотя бы дождаться утра. Хотя бы посоветоваться с Денисом. Хотя бы разбудить Инну и спросить ее. Без толку. Ночной автобус из Южинска в Волжский отбывает через полчаса, ехать два с половиной часа, оттуда днем уходит автобус до Владикавказа — так теперь называется Орджоникидзе, прибывает утром, а оттуда уже до Грозного рукой подать. Если сейчас...

Иван опустил руку и с досадой повернулся. Замок щелкнул, и дверь открылась — но не та, в которую он так настойчиво стучал, а противоположная, через лестничную площадку. В образовавшуюся щель продавился сегмент дамы в мохнатом банном халате, не иначе как давнем турецком трофее. Дама была пухлой и по жизни, и со сна, и от раздражения. Оттого, как ни странно, особенно пригожей. — Сдурели с ранья громыхать? — сипло осведомилась она. — Ща ментов вызову. — Да мы здесь уже, — сказал Иван, махнув издали нераскрытым удостоверением. — К себе идите досыпайте, тут мероприятие. — Да не живет там никто, — сказала дама, оценив обстановку...

Антон вышел из автобуса, стянул влажную уже маску на подбородок, сунул телефон в карман и тут же вытащил его снова, почувствовав вибрацию сообщения. Светка просила купить яйца, обезжиренный творог и сахар. Ватрушка, значит. Белковая диета кончилась, значит. Уже хорошо, подумал Антон, удержался от иронического комментария и пошел в «Пятерочку». На лавке у подъезда сидел пацан лет четырнадцати. Завидев Антона, он стянул маску на шею. Прикольно, подумал Антон. Новый этикет вырабатывается. «Честь имею», по легенде, произошло от отбрасывания рыцарского забрала, чтобы встречному лицо показать. А лет через двадцать все привыкнут махать ладошкой от носа вниз...

В дверь постучали. Ольга нахмурилась и вернулась к началу справки. Откликаться она не собиралась. Надо — так войдут, не надо — так и слава богу. Вошли. Она подняла голову и вздохнула. — Тебе-то, старче, чего от меня надобно? — Любви и немножко помощи, — сказал Иван, приближаясь с мрачноватой улыбкой. На девочек эта улыбка явно действовала как взгляд питона на мультяшного кролика, сладко, жутко и хочется бежать прочь, но так, чтобы догнал. Ольга была не девочка, ой как давно, и Ивана знала пусть не как облупленного, но, как бы это сказать без скабрезности, как надлупленного, вот — и то под грудью что-то натянулось, трепеща...

Изолятор был небольшим. Сильно мельче, чем в пионерлагере «Боровой», куда меня упекали каждое лето, потому что в лагере комната была на три койки, а тут на одну, и не сетчатую, а с плоской металлической решеткой под матрасом. Не попрыгаешь. Тумбочка тоже была металлической, цвета кипяченого молока. А больше в комнате ничего не было. Ну, еще увлеченно журчащий унитаз и кран над непривычно мелкой раковиной — вот и вся обстановка на светлую комнатку три на три с половиной, напоминавшую лагерь, больницу или тюрьму разве что запахом хлорки. С другой стороны, изолятор же. Вот и изолирует от всего лишнего...