Евгения Тиман

"Возможно, это трудно выразить словами... но люди говорят, что у меня хороший голос... Я пою несколько французских частушек... они в новинку в Англии, я думать.... Если бы я мог петь их в модных салонах... Я мог бы возможно..." "Нет! вы будете петь в модных салонах, - воскликнула Маргарита нетерпеливо: "ты войдешь в моду, и я поклянусь принцем Сам Уэльс попросит тебя спеть в Карлтон-хаусе... и ты назовешь ваш собственный гонорар, мадемуазель... и лондонское общество будет соперничать с элита Бани, относительно которой вас заманят в ее самые посещаемые маршруты...

"Я понимаю". "Вы примете его?" "Конечно". - Тогда могу я представить его вашей светлости? "Когда захочешь". "Сейчас, и это доставит тебе удовольствие". "Сейчас?" "да. Вот он идет, к услугам вашей светлости. Миндалевидные глаза Дезире Кандейль были устремлены на далекую часть палатка, позади леди Блейкни в направлении главного входа в кабинку. Последовала небольшая пауза после того, как она заговорила, и затем Маргарита медленно повернулась, чтобы посмотреть, кто этот чиновник представителем Франции был, которого по просьбе молодой актрисы она имела просто согласилась принять в своем доме...

Она едва могла поверить своим ушам или глазам. Казалось, невозможно, чтобы человек мог так измениться за несколько месяцев. Он даже Выглядел он ниже, чем в прошлом году, еще более съежившимся внутри себя. Его волосы, который он носил без пудры, был заметно окрашен в серый цвет. "Мне удалиться?" он добавил после паузы, видя, что Маргарита сделала никакого движения, чтобы ответить на его приветствие. "Возможно, это было бы лучше всего", - холодно ответила она. "Вы и я, месье Шовелен, нам так мало нужно сказать друг другу...

Такова моя нынешняя история, леди Блейкни, - он заключил, сделав еще один шаг к ней: "и ты поймешь что было бы утешением, если бы ты хоть раз протянул мне руку больше, и позвольте мне почувствовать, что, хотя вы никогда бы по доброй воле не посмотрели на снова мое лицо, в тебе достаточно женской нежности, чтобы заставить тебя сердце к прощению и, возможно,к жалости". Маргарита колебалась. Он протянул руку, и ее теплая, импульсивная природа побуждала ее быть доброй. Но инстинкт не возразил бы: а любопытный инстинкт, на который она отказывалась отвечать...

Маргарита обещала ей помощь и защиту, пригласила ее к себе дом, и предложил ей щедрый подарок в помощь достойному делу. Она была слишком горда, чтобы сейчас отказаться от этого обещания, отменить контракт из-за необъяснимого страха. Что касается Шовелена, дело обстояло иначе: она не сделала ему прямого предложения гостеприимство: она согласилась принять в своем доме официального компаньонка незащищенной девушки, но ее не призвали показывать сердечность по отношению к ее собственному и самому смертельному врагу ее мужа...