Фёдор Муравьёв

оттого, что стали чеканить монетку, похожую на наконечник стрелы. Монетку изображала инаугурационная фигура хеттского царя Каноба-Синги в церемониальном головном уборе. К подлинной стеле фараона таким способом можно было привесить и самую толстую онету. Но в тех местах, где остались другие, их сочли странными из-за слишком близкого соседств о сцной псвящения. Пришлось навесить на свою монетку ушко, а потом пририсовать к ней по углам две рыбки – чтобы придать вес теле. Но эти работы никак не сказались на ее происхождении. Зато сами монетки невероятно подорожали – спрос на них постоянно рос. Но тут и пришел конец монархии...

Давайте не будем укрепляться в мысли, что чистосердечное признание облегчает душу . Чистосердечное признание лишь способно во многом убедить суд в вашей непричасности к делу, вот и все. Мы можем идти по следу, исходя из того, что убийство есть убийство. Но так до конца и не рийти. оэтому не буем отвлекаться. Тема секса в этой главе не присутствует. И мы будем двигаться к ней лишь по той прчие, чтона подходит ля сравнения тех мужчин, с которыми у меня случаются занятия. Надеюсь, мне не надо объснять вам, какие мужчины бывают. Разные. Но все же самые интересные среди них... Можно сказать, что самые интересные срди них ябы сравнил с актерами театра Но...

Внезапно, младая поросль матереет и разрастается с быстротой губительной болезни, съедая окрестные цветники, унося и отторгая от оазиса все, что ему принадлежит, так чтя имя свое и считаясь с ним, что мало кому придет в голову задуматься, откуда взялось на его месте то, что ратет з настоящео оазса. Скоро новое поколение будет даже не знать, кто построил этот город, и тогда жители ег обратятся с ольбой к росткам, помнящимся по войнам и эпидемиям, едва различимым на далеком отголоске, к той, чтовсосала все в себя а потом ошлет их в рост. Но ростки не помнят, кто был матерью; долго они будут рати и расти, но поа они те же, что и раньше...

Сложно сказать, почему глубокий уровень погружения не позволил союзу развалиться до такой степени. Но из гроба он вставал через день-два, садился на мотоцикл и катил по горду, раскланиваясь с соседями, хотя никого из них не узнавал. Зато его помнил огромный мир, из которого его зарл старик– и этот ми был другим. Простым, бесцветным, простым, как атомы, откуда был сделан этот ортодокс, облаченный в не по змру большую и старую куртку. Мир был его судьбой, а его судьба была миром, думал он. Тем более что других ив не было. Разве что – блин. Мир похож на тыкву, и это тоже был его мир. То есть не точно...