Виктория Кучергина

В крайней избе достали из вещмешка федосюковские запасы, перекусили. И двинулись в глубь села. Шли осторожно от хаты к хате. Кое-где попадались местные жители. Расспрашивали их об оккупантах. В один голос говорят: засветло еще прошли. И все-таки, когда стали подходить к центру села, рассредоточились — вытянулись в цепочку, двигались по огородам вдоль берега. Дудка шел крайним к избам. Ему наказали: в случае чего — ползком в ближайший двор и отсиживаться там, в бой не вступать. Заметно темнело. Мы вышли в последний огород — впереди виднелись дворы главной улицы. Напряжение росло. И вдруг на левом фланге, где шел Дудка, раздались голоса, женский крик, а затем короткая автоматная очередь...

И вдруг из-за угла кавалькада во главе с каким-то полковником. — Эт-то что за мародеры?! Мы вытянулись в струнку. — Никак нет, товарищ полковник! Ягненок вон там маленький, молочка ему надо, помрет. Он глянул на наши черные финки. Сбавил тон. — Чьи разведчики? Из свиты выехал наш ПНШ. — Мои, товарищ полковник. — Хор-рошим делом они у вас занимаются! Наказать! — И двинулся дальше. — Слушаюсь, товарищ полковник! Начальник разведки удивленно уставился на нас: знал, что, когда разведчики, оторвавшись от своей части, долго идут одни, иной раз по недавней мальчишеской привычке и залезут к кому в погреб, выпьют по кринке молока...

В одну из ночей мы подползли близко к пулемету, пролежали чуть ли не до рассвета, наблюдая. Мы выяснили, что пулемет закреплен в ячейке намертво. А от спускового крючка в блиндаж — за полсотни метров — протянут шнур. Таким образом, пулеметчик сидел в тепле, время от времени натягивая шнур, и пулемет делал короткую очередь по пристрелянному сектору. Три раза за ночь пулеметчик приходил в ячейку заряжать новую ленту — это тоже мы выяснили. Причем проходил всякий раз настолько близко, что нас так и подмывало взять его. Особенно большой соблазн был, когда он заряжал пулемет, непрестанно оглядываясь по сторонам...

— Брось ты, Костя, — попытался я возразить. Он снова долго смотрел в высокое небо. — Чего бросать! Сам знаю, неуклюжий я какой-то. Меня и мать звала непутевым. Всю жизнь я такой… А ребята хорошие во взводе. И я ведь хотел, чтобы все было как лучше. Не получалось у меня. Всю жизнь у меня так — не получается. Сейчас, когда я заканчиваю писать о нем, о Косте Полундре, я думаю: наверное, начальник разведки полка должен был использовать его иначе — не посылать на рядовую работу вместе со всеми, а подобрать ему такого же напарника и давать им только чрезвычайные задания. И еще я думаю: сколько порой и сейчас талантливых людей не на своем месте, сколько из них сами этого понять не могут...

И надо же было такому случиться: через каких-то полтора-два месяца я попал в ту «энскую» часть — 1975-й стрелковый полк 316-й дивизии — и в тот самый взвод, в котором служил Замятин. Больше того, это была та самая, родная моя 316-я, в которой я получил боевое крещение осенью сорок второго во взводе лейтенанта Пачина под Котлубанью. Буквально при первом же знакомстве мне не без гордости сказали: — А про Костю в «Красной Звезде» писали. Среди бела дня фрица привел. — Причем в полный рост… Я воскликнул: — А мы, признаться, не поверили, когда в госпитале прочитали! Так это, значит, на самом деле было? — Точно! Вот он собственной персоной...