Trishianna

Я люблю мой Колодец. Очень. Как заключенный в одиночной камере любит своего жестокого тюремщика. Просто потому что нужно кого-то любить, а больше некого. Мой колодец большой, он - вся моя жизнь, все, что у меня есть. И я - все, что есть у него. Я называю его Колодцем, но это просто пролом в земле, полный неизбежной, беспросветной тьмы. Я могу смотреть только в него - в эту тьму. Не могу отвести взгляд. Раньше я пыталась, я смотрела вокруг, и видела людей. У каждого был свой колодец, мы все сидим рядом, но смотрим только во тьму...

Я котенок, и мне холодно. Мне не всегда было холодно. Я помню, как было тепло, как меня вылизывали. Я сначала ее не видел, но чувствовал ее теплый запах - запах молока. Запах - это первое, что я помню. Запах и что-то мягкое, на чем я лежал. Я кушал, и мне было хорошо. Иногда меня брали большие руки, когда-то мне было больно, когда-то приятно. Потом я стал видеть. Мир был мутным, но появились цвета, я стал видеть - маму, братиков и сестричек. Мы толкались вокруг мамы, грелись, грели друг друга, вылизывали...

Как хотелось остаться в этом теплом осеннем дне навсегда! Осеннее тепло отличается от всякого другого. Весеннее тепло злое, колючее, холодное, обманчивое, словно бы обжигающее – солнце греет, но стоит ему скрыться, начинается зима. Летнее тепло слишком жаркое, чтобы наслаждаться им. Сразу хочется залезть в воду или просто уйти в тень поесть мороженого. Зимнее тепло самое холодное, даже холоднее весеннего. Зимнее тепло мягкое, нежное. Словно зима сама хочет греть и укутывает землю облаками-одеялами, но тепла у нее так мало… Не то что осеннее тепло...

У мальчика был хороший теплый дом. У мальчика был любящий папа. У мальчика была любящая мама. У мальчика было вдоволь еды. У мальчика было много игрушек. У мальчика было все. Кроме зрения. Глаза у мальчика были, но видел он только цветные пятна и черноту. Когда становилось черно, мама мальчика и папа мальчика клали его в кровать и нежно целовали. Мальчик закрывал глаза, переставал видеть черноту и начинал видеть сны. Во снах мальчик видел и маму, и папу, и дом, и улицу, а не только цвет и черноту...

Друг, ты помнишь, друг, как небо метало молнии, как злился гром, как дождь барабанил по крыше той будки, в которой мы стояли? Что это было тогда, я забыл, будка? Остановка? Телефон? Просто козырек магазина? Я не помню, скажи мне, что ты произнес, когда мокрая кошка подбежала и начала тереться о ноги, смахивая капли с шерстки. Ты помнишь? Ты помнишь, как небо вдруг озарилось белым огнем? Как кошка, полезла к тебе на руки, чтобы ты согрел ее своим дыханием? И ты грел. Друг, ты помнишь людей, которые...

Она была всегда разной. Ни разу не похожей на себя прежнюю. То пышногрудой блондинкой, то роковой брюнеткой, а иногда пылающе-рыжей. Но чаще всего ее глаза были карими, домашними, а каштановые волосы приятно щекотали плечи, ведь мужчины и сами не подозревают, что ищут ее именно такой – домашней, хранительницей очага, а не игрушкой для постельных утех или предметом зависти друзей или коллег. Она была идеальна. Ее встречали в идеальном месте, каждый в своем – кто на конференции, кому-то она вдруг подала его любимый кофе, на концертах, на улицах и в магазинах...

Очень сложно было высидеть в этой комнате – вот просто физически сложно просто сидеть и не стараться прикрыть глаза от отвратительно яркого лимонного цвета, покрывающего буквально все вокруг: кресла, шкафы, стены, даже потолок – и тот не радовал – яркие белые лампы на все таком же лимонно-желтом фоне. Открытые окна и пасмурно-облачная погода не делали эту комнату менее яркой, наоборот – казалось, будто солнце ушло из всего мира и перебралось вот сюда вот и светит теперь отовсюду. За высоким светлым лимонным столом сидели три женщины...