Анфиса Вохлакова

Это, тем более, неоспоримо, что сами еврейские идеологи видят в еврействе не национальность, а мировой клан Иеговы: "Отличительной чертой еврея является не его принадлежность к той или иной расе, культуре или языку, а религия" (Артур Кестлер "Иуда на перепутье"). И - подчеркнем - даже не сама религия, как ритуал, а именно особая философия еврейства. Я бы даже еще более уточнил - философия не еврейства вообще, а философия той стороны "луны" (раби Шимон), которой она обращена к земле. Не к теософии Космоса, не к каббалическим безднам духа, а к повседневной практике...

Вот, оказывается, где собака зарыта. Идет тысячелетняя полемика о духовном избранничестве. И для нас "они", сейчас захватившие все СМИ - всю духовную "четвертую власть", об этом сознательно умалчивают. А у себя в своих инструктивных трудах "они" только и говорят об этом. Есть в Израиле конспирологический, освещающий тайную закулисную политику журнал "22". Назван он "22" немного с самоиронией над еврейской всегдашней манерой бежать впереди паровоза истории и поэтому нередко при игре в историческое...

Конечно, за таким подходом чаще всего стоит сильное желание "не дразнить гусей" и попросту закрыть глаза на самое опасное в теме. Но, с другой стороны, мы не можем не признать и того, что "кто есть кто" на генетическом уровне - корешки иногда и днем с огнем не раскопаешь. Да, может быть, не всегда публично и надо раскапывать, чтобы, действительно, не дразнить спасших Рим гусей. Зачем поминать "еврейское всеотрицание", когда достаточно иносказательно вызвать тень Герострата? Все и так всем ясно. Но без излишней напряженности - без "душка"...

Откинувшись в шезлонге, он вдыхал солоноватые запахи моря, глядел в лазурную даль, необъятно просторную, колышущуюся, вечно живую, постоянно желанную, и вполголоса читал стихи все того же Пушкина: Пора, мой друг, пора покоя сердце просит, - Летят за днями дни, и каждый час уносит Частичку бытия… Удивительно, стихи были печальными, а он не печалился. Он верил - впереди работа, жизнь. И как будто бы не ошибся. К осени ему стало лучше. С лица исчезла бледность, и даже появился загар, Помогли бесчисленные переливания крови...

Он вживался в Париж, истово и повседневно. Его можно было встретить и в "Гранд опера", и в ассоциации финансистов, и в Лувре, и на Блошином рынке, и в фешенебельном ресторане, и в шоферском бистро, и в кабинете министра, и в рабочем клубе, и в мастерской художника, и в лаборатории ученого. Он слушал, что говорили другие. И другие слушали, что говорил он, мило пошучивая, то и дело ввертывая в свою далеко не безупречную французскую речь, отдававшую славянизмами, остроумное, находчивое слово; не назойливо, а так, само по себе, в ходе беседы, блистая эрудицией и умом...