Лялька Лебедева

Миша и правда на свидании лихо курил сам и давал огоньку мне. Я старалась не затягиваться, ибо впервые попробованный табачный дым был сущей гадостью. В кино мы не пошли, завернули сразу в кафе. Виталик был в смешных идеально отглаженных брюках, пиджаке и начищенных туфлях из кожзама. Пиджак он нес перекинутым через руку. За другую его руку под локоть держалась Светка. Ей это было абсолютно необходимо, так как она вперлась ради свидания на каблуки высотой не менее двенадцати сантиметров. Я тихо ухохатывалась над ней, смакуя месть за навязанную мне необходимость курить...

Посвящается Свете Д. Казацк был уже совсем близко. Старый автобус, который был старым уже тридцать лет назад, приближался к Казацку через поля — обычный пейзаж южной Украины. Высокие стройные тополя с прижатыми к стволу ветвями отделяли одно поле от другого, и вдоль них же шла дорога. Пыльная дорога с особым асфальтом, который, как говорили местные, клали пленные немцы. Если выйти из автобуса, можно было почувствовать запах этой дороги, перемешанный с жаром прошедшего дня. На маленьких остановочках...

Веранда детского сада была огромная, как корабельная палуба. Калитка не имела замка, детский сад был одним из наших любимых мест ночных посиделок. Особенно удобно было то, что на случай дождя мы были под крышей. На низкую лавочку мы положили полотенце и разложили на нем нарезанные хлеб и пленительно пахнущую чесноком домашнюю колбасу. Водку поставили на пол. Слава Богу, это была обычная горилка крепостью градусов в пятьдесят. Пить можно. Светка хрустко разломила маленький колющийся огурчик пополам и вручила его мне как драгоценный приз...

В дороге мы тоже молчали. Шуршали по песку колеса. Это был необычный велосипед — с высоким изогнутым рулем, широкими шинами, спидометром. Мои руки лежали на руле совсем рядом с рукоятками, где были руки Миши. Жар от Мишиных плечей и его сильное дыхание отбивали у меня охоту болтать. Я слишком много чувствовала, чтобы что-то обсуждать. Я была в топике, и Мишина свободная футболка касалась моей голой спины. Он часто наклонялся вниз и что-то поправлял на передней вилке, тогда сильно касался меня плечом...

В тамбуре поезда Москва — Одесса грохотало и дуло теплым воздухом из щелей. Отец вышел покурить, а я напросилась с ним. Поезд № 375 вечером разогнался как следует, и за фонарями уже не удавалось следить взглядом. Огни мелких станций мелькали, навсегда оставаясь в прошлом, а впереди был Казацк, и от предвкушения счастья у меня захватывало дух. — Анька, ну что ты увязалась, иди в купе. Поспи. — А что там спать осталось. Через два часа приедем уже. Папа задушил недокуренную сигарету в консервной банке, прикрученной к стене...

Утром мы пили чай в кухне под форточкой. Я спросила Мишу, как к нему относится теть Валя. — Обычно. Она ж меня с детства знает. — Это хорошо, что она хотя бы тебя не ненавидит. — А тебя ненавидит? — Терпеть меня не может. — Ты же настырная. — Я? В чем это? — Такой характер. Во всем. Носишь короткие шорты. Тетя Валя другого поколения. Я сунула в рот застарелую печеньку из пачки, которую мы нашли в облезлом буфете, и уставилась в свою чашку. «Шорты как шорты. При чем тут настырная?» Миша встал и начал рыться в кухонном столе...

С самого утра в хате и на дворе была суматоха: сегодня приезжала тетя Люба, и мы, многочисленные внуки бабы Веры и деда Жоры, носились по двору и хате как угорелые. Все мои дяди и тети, включая тетю Любу, были вечно заняты на работе и появлялись на родной земле нечастыми наездами. Я же сидела в Казацке с конца мая, ни на один день не оставшись после школьных уроков в Москве. Тете Любе в этом году исполнялось пятьдесят. Выглядела она на сорок. Она родилась в середине июля, и была традиция съезжаться...