Cassandra

Этот русский рок-н-ролл (продолжение) Так продолжалось почти три года. Парней периодически вынимали на допросы и следственные действия. Некоторых даже стали возить в суд. Меня же система игнорировала полностью. Эдмон Дантес, версия 2.0. Какая-то смутная тревога легла камнем в индейской груди... А ведь тогда я и представить не мог, что давно оформлен в рапортах пропавшим без вести!   Привычный уклад хаты 15/10 сдетонировал вместе с фугасом кафе Сепар. Как и в случае с подрывом лифта в октябре шестнадцатого года, кича всё узнала раньше всех. Кто, кого, где и за что. Судорожная волна конвульсий накрыла вертикаль системы. На севере началась рокировка смотрящих.  А потом явился он. Скот. Самый. Конченый. Обитатель. Тюрьмы. Большой и рыхлый, как мешок прелого силоса, этот надзиратель получил своё погоняло неспроста. Даже ВОХРа старалась держаться от него подальше. Барин берег его для особых случаев.   Сделав несколько шагов по камере, Скот остановился, и, направив на меня свой волосатый палец, процедил что-то о следственных действиях и о том, что прокурорский следак будет ждать нас прямо на месте. Короче, чтобы через час я был готов, без вещей на выход. Сказал и ушёл. Дверь за Скотом промычала, выдохнула грохотом, и в хате повисла тишина. Пацаны молчали.   Денёк выдался волшебным. Осеннее солнце пригревало по-особенному уютно. Я сидел возле окна, прижавшись бровью к закрытому стеклу и смотрел на город: на проплывающие улицы, такие родные... и людей, идущих по ним, тоже, почти родных. Я три года вас не видел! Три года...   Скот рулил молча. Надевая браслеты, он ободрал мне правое запястье, и теперь оно саднило. Одно слово, скот! Куйбышева, Панфилова, та-ак, развилка... Неужели везёт на Дурную, на кладбище? Нет, не повернул. Югославская. Проехав Азотный, машина осторожно переползла на разбитую дорогу и совсем скоро оказалась посреди постапокалиптической промзоны. Бах! Где-то рядом выстрелила САУ. Звук был настолько сильным и неожиданным, что мы рефлекторно припали лбами к торпеде. - Мне нужно отлить, - Скот выключил двигатель. - Пойдешь со мной. Я хотел пошутить, что, мол, приличные дончане отливают у заднего колеса, а не шляются где ни попадя, в поисках растяжки, но, встретившись с его оловянным взглядом, передумал. Спотыкаясь в кирпичной крошке отяжелевшими от дрожи ногами, я, шагая впереди, все ждал щелчка предохранителя за ухом. Украдкой озираясь по сторонам, искал спасения. Рвануть было некуда. - Стоять! - буркнул сзади Скот и зашумел связкой ключей. Я замер, не поворачиваясь, ожидая чего угодно. Браслет на моём левом запястье расстегнулся и обнял вертикальную, крепкую трубу, торчавшую из земли метров на шесть. - Одной рукой справишься, - и зашагал в сторону машины. - Телефон забыл. Робкая надежда на спасение улетучилась, когда я увидел, что этот гоблин достаёт большую биту из багажника. Всё. Будет баранить.  То, что произошло дальше, ничем иным, как вмешательством Неба, объяснить было нельзя. Воя, словно мины, на излёте навесной траектории, из низкого облака вылетел пакет вражеского, контрбатарейного града. И накрыл дорогу, превратив машину и Скота в пыль. Через три минуты, отхрипев и отлежавшись, я полез на трубу, ещё горячую и ставшую вдвое ниже под роем осколков, чтобы снять кольцо браслета.

Этот русский рок-н-ролл (начало) Фантастическое чтиво. Все события вымышлены, совпадения случайны.    Пролог.    Владивосток. 2026 год.   Два санитара везли каталку с телом по больничному коридору головой вперёд. Колёса каталки рокотали и булькали, словно американский мотоцикл, а тело лежало на спине и смотрело в проплывающий потолок. Серая плитка... серая плитка... серая плитка. Коридор был шириной на восемь подвесных плит. Восемь клеток. Если располовинить серые клетки чёрными, то можно сыграть в шахматы. Это всегда помогало. Белая пешка e2-e4. Чёрная пешка e7-e5. Белый конь g1-f3 и понеслось... Открытый дебют. Быстрая яркая игра, как быстрая постель. Никакого вялого петтинга! Думай о шахматах, не фокусируйся на боли! - Всё в порядке? - лицо санитара в мятой маске нависло на правом фланге, возле коня. - Живой... - промямлил он каким-то шершавым, тараканьим голосом. А почему это я о себе в третьем лице? Потому.   Плиты на потолке закончились, и колёса каталки передали привет его затылку, споткнувшись на пороге очередной двери. Санитары засуетились, разворачивая тело в Т-образном тупике. - Давай тот край налево, потом назад, потом ещё, в два подхода пройдем, - у второй маски тоже был голос. - И что, ногами вперёд? - Да тут десять метров до поворота... - Моя смена - мои правила. После поворота свет с потолка стал холоднее, потянуло кипячёным воздухом. Санитары остановились, бульканье колёс тоже. - Всё, дальше не наш участок, - иронично подытожила первая маска.  Лежащий на каталке промычал что-то в ответ, изобразив улыбку. Его тело было парализовано, шея не поворачивалась. Но там, за закрытыми дверями операционной, были слышны бодрые голоса и музыка из динамика. Jefferson airplane. Somebody to love. Что ж, хороший вкус - уже неплохо... Tears are running down and down and down your breast Маски... Маски... Маски... Улыбки подо льдом! And your friends, baby They treat you like a guest Не вол-нуй-ся, мальчи-ик И помни об одном! Don't you want somebody to love Ты же и-щешь свой Ва-ви-ло-он! Don't you need somebody to love Ты най-дешь свой Ва-а-ви-ло-он! Wouldn't you love somebody to love Где-то ждёт те-бя Ва-ви-ло-он! - Сколько пальцев? - хрупкая женщина - анестезиолог подняла свою тонкую руку. - Не спать! Будет интересно! Ещё бы! Такое приключение! С возвратом, на грани передоза! Наконец, из затенённого угла операционной, появился Мастер. Он подмигнул телу, неторопливо разминая усталые от перчаток пальцы. You better find somebody to love... Love... Love... Всё, я поплыл. Зафиксированный читатель в анестезии не нуждается... (Приносим извинения за неудобства, пост задвоился, а это начало романа, пришлось перезалить... )

Этот русский рок-н-ролл (продолжение) Очнулся только к вечеру, отхаркивая розовую слюну на стылой шконке осеннего изолятора. Ночь. Ещё. И еще. Большезвёздная гнида была мстительна, ее решение потерять меня на крытой не встретило особых возражений. Забетонировать! С глаз долой! Без трибунала, прокурорских, без всего! Гибельный восторг Высоцкого пропитал меня насквозь. И первые аккорды русского рок-н-ролла были восхитительны до дрожи.    Так дни и шли бы хороводно.    Да вельми стало непогодно.    То кроткий Алик, то баклан...    То добрым табуном СОЧей, волов, исполненных очей...    То блудней кропаль приведут.    Сквозило, знаете ли тут...  Утром, четвертого дня, по мой маринад явились две сущности с такими лицами, что стало легче. От того легче, что я "турист", а этим, без кокарды и кичи, никак...  Явились. Отобрали всё моё. И этапировали меня в СИЗО.   В те времена кумовские стали фильтровать камеры на ополченцев и блатных. Говорят, были прецеденты, не в пользу последних. Так что, ополченская хата приняла меня благосклонно. Первым делом я попытался связаться с отцом. Безрезультатно. Греть меня с воли было некому. И, если бы не Петюня, узкоглазый забайкальский снайпер... Пришлось бы мне туго!   Завязалась новая жизнь приличного арестанта. По совокупному багажу и за немногословность нарекли меня Индейцем. Я не возражал.   Хата, в которой я оказался, была не лучше и не хуже других. 14 квадратов, 8 шконок, стол, параша. Вот и всё. Главными в ней были люди. Нас было восемь человек. Три православных, один иудей, один северный буддист (махаяна), один правоверный мусульманин, два родновера и один атеист. И все русские! Наши беседы были настолько увлекательны и душевны, что только им можно было бы посвятить отдельную книгу! Мы жили настоящей общиной. С честными и жёсткими правилами, взаимовыручкой. Да, понятия. Куда же без них. Но это была уже не просто хата. Это был духовный Ковчег!   Одно угнетало. Необходимость брать с общего стола хлеб, а возвращать лишь слова благодарности. Голова болела в поисках дела. И дело нашло меня само. В каждой тюрьме полно мобильных телефонов. Их там, как бы, нет... Но, они есть. Они ломаются. Первый телефон я перепаял с помощью смекалки и таблетки аспирина. И ожили "дороги". И понеслись добрые вести об Индейце. Через три месяца у меня было рабочее место с изрядным инструментом, которое волшебно растворялось перед каждым шмоном. Помню делал смартфон для одного честного бродяги. Денег у него не было, а телефон был очень нужен. Бродяга тот оказался одним из лучших кольщиков СИЗО. Так мы и обменялись с благодарочкой трудами. Я ему - работающий телефон. Он мне - профиль головы индейца в орлиных перьях на левое плечо. Коридорные тоже подсели на ремонтные услуги. И, предсказуемо, пошла волна заказов с воли. Мы оборзели настолько, что стали заказывать пиво и пиццу через ВОХРу в Сан-Сити. Наша хата расцвела.   К тому времени, это уже было не просто ПКТ с двухъярусными шконками, столом и парашей. Мы располагали:    Холодильник однокамерный - 1шт.    Телевизор цветной с диагональю 18 дюймов - 1шт.    Плита индукционная настольная - 1 шт.    Кастрюля восьмилитровая -1шт.    Сковорода большая - 1шт.  Вокруг параши было завершено монументальное строительство. Большая подъёмная деревянная крышка, она же - пол для душа, каркас из ПВХ труб для шторок, шкафчики для мыльно-рыльных, миниатюрный электрический бойлер с гусаком и электрический полотенцесушитель!!!  Кажется всё. Вот только с ножами и вилками была беда. Кича всё же... (Продолжение следует...)

Этот русский рок-н-ролл(продолжение)  Зажигание.   Первый день весны четырнадцатого года выдался необычайно контрастным. Уже больше месяца Лаборант сидел без денег. Но, зачем-то приехал на центральную площадь города и влился в большой человеческий сходняк. Митинг действительно был стихийным, воздух вибрировал. Риторика ораторов задыхалась ликованием обречённых, словно бы всем нечего было терять. Он же, бродил, как неприкаянный пёс, вглядываясь в человеческие лица, принюхивался и прислушивался к новым запахам и словам. И стало ясно, что прежней жизни больше не будет... Никогда.  К середине весны, эйфория горожан сменилась тревожным ожиданием. А после событий в Одессе 2 мая, тяга к негативным новостям стала болезненной, почти медицинской. Население разделилось на два лагеря. Одна половина спешно готовилась к отъезду, другая ждала развязки и открыто презирала первую.  А потом по городу ударили пушки. Запузырилась невинная кровь. Денег перестало хватать даже на еду. И, впервые за много лет, была потревожена пыль на книжной полке. Отец, и прежде молчаливый, замкнулся в себе окончательно, погрузившись в Булгакова. Лаборант взялся за Достоевского. "Белая гвардия" и "Бесы". Отец и сын. — Стало быть, тот Бог есть же, по-вашему? — Его нет, но он есть. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет Бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, все новое...  Уже следующим утром из зеркала на Лаборанта смотрел новый человек в старом камуфляже. Доброволец. Я.    Это была утренняя молитва. Когда диакон, прохаживаясь перед строем, говорил о месте христиан на войне, бедовый с позывным Кот дерзко оборвал его словами: "Так они тоже христиане, батюшка. Они пришли пиздить нас, а мы будем пиздить их. Так с кем будет Бог?". - Да, всё это так... Будем, - диакон остановился и окинул взглядом строй. - Будем! И Он будет с нами! Потому что мы..., будем это делать с Любовью! И это нелегко! Это... Как застрелить любимую собаку, которая больна бешенством!  Лучшая проповедь, которую слышал.  Там, на краю, всё людское и бесовское - словно качели, с максимальной амплитудой. И всех видно насквозь. И меня. Делай что должен. Будь что будет. А еще, личным открытием стало осознание того, что подвиги хороши только в кино. Героизм одних - всегда результат слабоумия и блядства других. Дурак или тля у нас непременно найдутся. Нашлись и в этот раз. Старых офицеров потеснили, пришли халдеи-стратеги. Под их напором хрустнуло что-то важное, и наши парни просыпались, как пешки. Деньги. Всё вокруг них. Словно сор, ряженые оформляли СОЧами тех, кто ответить уже не мог. Мой зуб скрипел, а путь от сердца к кулаку становился всё короче. Делай, что должен и будь, что будет. Только так. И вот, однажды, я пришел и сделал. По душе. (Продолжение следует...)

Этот русский рок-н-ролл (продолжение)  - Я продолжил!, - Мончак ускорялся. - Только не крысу. Взял опарышей. Тот же результат! Потом кольцевых червей, дрозофил, ещё и ещё! При той напряжённости поля импульса, до звезды адресная частота. Широкая терагерцовая полоса! Я их отключал! Отключал!!! Лариосик вскочил на ноги и замер. А бубен продолжил стучать уже в голове лаборанта. - И ты знаешь от чего?, - голос Коленьки стал глухим, а зрачки сузились. - От него самого. Небесного Сервака. В этот момент Мончака самого словно бы отключили от чего-то важного. Он как-то резко осунулся и безвольно опустился на стул. - Всё живое в этом мире не может существовать без связи с Ним, - Лариосик уже сипел отёкшими связками. - Всё живое, в белковом воплощении, не более чем терминалы. Вот куда идёт вся эта энергия. На связь.  Мончак налил полный стакан портвейна и медленно выпил, словно воду. Затем, порывшись в кармане, достал смартфон, ткнул в него пальцем и сунул экран в лицо лаборанту. - Ничего не напоминает? На экране была статистика расхода энергии батареи. - Они. Просто. Спиздили. Идею. У Создателя.  Это был великий монолог! Эскапады Лариосика вместили всё: и что каждая клетка биосферы - суть гетеродин для связи с Небесным Сервером; и что связь установлена материальной частицей, которую мы просто пока ещё не можем зафиксировать; и что крысу мы отключили, как австралопитеки, узловатой дубиной (с таким же успехом можно забивать кувалдой канцелярские кнопки); и что калифорнийские жрецы глумятся над замыслом Создателя, назвав свою лубочную поделку Небесным Сервером!  Наконец, на сцене появилась пятая бутылка портвейна. Лариосик стал грозить Небу или Калифорнии, что хакнет Сервер адресно. Потому что у каждого терминала должен быть уникальный адрес. Ему бы только с интерфейсом разобраться. И тогда, его уровень будет - бог!  Но Бога не ощущалось. А вот бесы явились...  Наивный Коленька отчаянно стучал кулачком в бетонную стену. Но, всё было без толку. Фундаментальная наука не входила в перечень интересов властных структур. Пилить было нечего.  Потом случилась майданная смута. Деньги иссякли, и все разбрелись. Потерявший себя Лариосик, быстро спился в родительской халупе на улице Одесской. А летом 2015, утонул на местном водохранилище Донецкое Море.