Егор Сальников

Но — без поворо- тов... Тепло выдувало первым порывом ветра. Обрадовались подполью, спустили туда купленные мешки картофеля. Увы, не знали мы ничего о завалинках. С первыми морозами застучали картошки наши — как камешки! Ели их, сладимые, скользкие, мягкие... мечтая о будущих участках, где разведем огород,— местное начальство предлагало по семьде- сят пять рублей за двенадцать соток (семь пятьдесят). А пока не одни картошки, мы и сами начали замерзать— ночью, а днем — задыхались, толкая дверь нараспашку. Вскоре Тоня нашла работу. На кирпичном заводе. Работу! То, без чего не могла она жить. И что сняло тревогу стать, хоть на время, нахлебником старшей сестры Капы, имевшей домик в Ташкенте...

Тема нашей беседы была — томление ее среди людей другого душевного толка (ее соседок). «У них нет, как говорят по-немецки, Feintühlung» (тонкости чувств)!» — сказала она мне. Потом мы встречались редко, за- нятые каждая своим. Село Пихтовка (ставшее потом районным центром), окру- женное кедрачом, пересекается узенькой речкой Широкие си- бирские улицы меж домов зажиточного типа. Женщина, помогавшая нам в пути, Антонина Констан- тиновна Топорнина, в прошлом — заведующая большой би- блиотекой, имевшая под началом не один десяток служащих. Тоня, моя новая подруга. Что удивило нас — на плетне ночуют новые сапоги; на кол, точно на гвоздь в избе, вешают до утра ведро, алюминиевое...

Всем идти не надо,— говорит старик,— я пойду и кто хо- чет из вас; двое останутся; мы принесем, давайте нам кружки! Идти вызвалась я. Подошли к маленькой бедной избушке. Навстречу — женщина в черном платке, глаза заплаканные. — Дала б молочка, кабы было... Нету! А киселем овсяным угощу  — что твой хлеб! По сыночку моему сороковой день справляю.— И нам  — глиняную миску застывшего, почти твердого серого киселя, кислого и прохладного. Упоителен — никогда ничего вкуснее! На ладони по куску треугольному (как, бывало, торт); содержимое миски крест-накрест, и жуем, и сосем, и пьем несравненное угощение...