Мистика

Очень редко я эту историю рассказываю, сплошь и рядом не верят, ну да уж... Случилось это в апреле сорок пятого, в Германии, когда мы крепенько ломили немца и не оставалось уже ни малейших сомнений в исходе войны и близком ее конце. Служил я тогда инженером стрелковой дивизии — была такая должность, рассказывать о ней вряд ли стоит, и нет ничего особо интересного, и не имеет никакого отношения к случившемуся... Нет, стоп! Некоторое отношение имеет. Я в том городке оказался именно потому, что был инженером дивизии. Когда поступил рапорт от комбата, начальство меня в первую очередь и вызвало, решив (и не без резона, как я сам думаю), что это как раз по моей части...

Самое интересное, я ту песню пару раз пел, играя на гитаре на людях, — в самом начале шестидесятых, ни о чем опять-таки не подозревая. Тетрадь моя сохранилась до конца войны и еще лет около двадцати была при мне, пока не затерялась как-то во время одного из очередных переездов. Дело в том, что жизнь мне надолго выпала кочевая, цыганская: большую часть года проводил в разъездах — после войны выучился на инженера и до шестьдесят третьего года работал в мостоотрядах, строил мосты. Главным образом восстанавливал их наш мостоотряд на той территории, что побывала под немецкой оккупацией, — немцы мостов порушили изрядно, когда отступали...

И еще будем долго огни принимать за пожары мы, будет долго зловещим казаться нам скрип сапогов, о войне будут детские игры с названьями старыми, и людей будем долго делить на своих и врагов. А когда отгрохочет, когда отгремит и отплачется, и когда наши кони устанут под нами скакать, и когда наши девушки сменят шинели на платьица — не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять! Когда он закончил, капитан сказал решительно: — Давай-ка теперь, Сережа, «Трех танкистов»! И опять-таки не задним числом, а по моим тогдашним впечатлениям — в голосе у него явственно прозвучали приказные нотки...

В общем, уже в блиндажике, пока они пристраивали в углу свои объемистые вещмешки, у меня уже сложилось впечатление, что на войне они недавно. Подчеркиваю: сложилось это впечатление не после, а именно в тот самый момент, я прекрасно помню. Никаких «догадок задним числом». Новички, полное впечатление, странно даже, что таких отправляли на дивизионном уровне, а, впрочем, случалось подобное, у начальства есть свои соображения, которыми оно с нами не делится. В конце концов, задача передо мной была поставлена четко и конкретно, следовало ее выполнять без лишних умствований. Я разложил карту, и мы стали обсуждать переход...

Хотите верьте, хотите нет, но я однажды, в войну, своими глазами видел людей из будущего. Вот как вас сейчас. И не просто видел — общался целый день. И верит мне кто или нет, но я всегда оставался в твердом убеждении, что они из будущего. Хотя никаких доказательств представить не могу. Но давайте по порядку. Было это ранней осенью сорок четвертого. Линия фронта на участке нашей дивизии установилась или, выражаясь казенными оборотами, стабилизировалась. И наши, и немцы зарылись в землю, укрепили оборону. Наступило относительное затишье, даже без боев местного значения: артиллерийские перестрелки...

— И я отсылаю вас прочь, — ответил доктор. — Мы не забудем вас, Элинор, однако сейчас важно одно: чтобы вы поскорее забыли Хилл-хаус и всех нас. Всего доброго. — Всего доброго! — твердо сказала миссис Монтегю со ступеней, и Артур подхватил: — Всего доброго! Счастливого пути! Тогда Элинор, держась рукой за дверцу, замерла и обернулась. — Тео? — вопросительно проговорила она, и Теодора сбежала к ней со ступенек. — Я думала, ты со мною не попрощаешься... Ой, Нелли, моя Нелл, будь счастлива, пожалуйста, будь счастлива. Не забывай меня совсем, когда-нибудь все снова станет хорошо, и тогда ты...

Они выстроились на ступенях шеренгой, обороняя дверь. Над их головами Элинор видела смотрящие на нее окна, сбоку уверенно ждала башня. Элинор заплакала бы, если бы придумала, как объяснить им из-за чего; вместо этого она только скорбно улыбнулась дому, глядя на свое окно и спокойный, радостный лик дома. Он ждет, подумала она, ждет меня, никто другой его не устроит. — Дом хочет, чтобы я осталась, — сказала она доктору, и тот изумленно вытаращил глаза. Доктор стоял спиной к входу, в напряженной позе, с достоинством, словно ожидал, что Элинор предпочтет его дому, словно, приведя ее сюда, рассчитывал отправить назад простым повторением инструкций в обратном порядке...

Это было ужасно, унизительно. За завтраком ночное происшествие не обсуждали, Элинор получила кофе, яйцо и булочку, как все остальные. Ей позволили вместе со всеми посидеть за кофе и обсудить, что сегодня будет погожий день: она уже почти готова была верить, будто ничего не случилось. Люк передал ей джем, Теодора улыбалась из-за Артуровой головы, доктор пожелал доброго утра. Затем, когда в десять вошла миссис Монтегю, все молча, цепочкой прошествовали в будуар, и доктор занял свою лекторскую позицию у камина. На Теодоре был красный свитер Элинор. — Люк подгонит к крыльцу вашу машину, — мягко сказал доктор...

Люк шагнул к лестнице и начал подниматься вверх. — Бога ради, осторожнее, — сказал доктор. — Тут все заржавело, лестница еле держится. — Двоих она не выдержит, — объявила миссис Монтегю. — Вы обрушите ее нам на голову. Артур, отойдите к двери. — Элинор, — позвал доктор, — вы можете повернуться и медленно начать спуск? Над ней была только дверца в башенку; Элинор толкнула ее, но дверца не поддалась. Она в отчаянии замолотила кулаками, лихорадочно думая: откройся, откройся, иначе меня поймают, — потом глянула вниз, на Люка, который упорно поднимался виток за витком. — Элинор, — сказал он, — стой смирно...

Элинор повисла на двери и хохотала до слез; какие они глупые, думала она, мы так легко их провели. Они такие неповоротливые, такие глухие, такие тяжелые, они ходят по дому, топают, везде заглядывают, все лапают руками. Она пробежала через вестибюль и бильярдную в столовую, а оттуда в кухню с ее дверьми. Здесь хорошо, подумала Элинор, когда я их услышу, я смогу убежать в любую сторону. Когда они ввалились обратно, выкликая ее имя, она выскользнула на террасу в прохладную ночь и замерла, припав спиной к двери. Туман Хилл-хауса легкими струями завивался у щиколоток. Она посмотрела на тяжелые холмы, обступившие дом, и подумала: как же хорошо Хилл-хаусу под их защитой, в теплой уютной ямке...

Элинор притворила за собой дверь спальни — очень тихо, чтобы не разбудить Теодору, — и тут же подумала: она бы все равно не проснулась, она всегда так крепко спит. А я приучилась спать очень чутко, пока ухаживала за мамой, успокоила она себя. Темный коридор освещала лишь маленькая круглая лампа над лестницей, все двери были закрыты. Забавно, думала Элинор, бесшумно ступая босыми ногами по ковру, это единственный дом, где я не боюсь шуметь ночью, по крайней мере не боюсь выдать, что это я. Она проснулась с мыслью пойти в библиотеку, и разум тут же сочинил повод: мне не спится, объяснила она себе, я спущусь в библиотеку и возьму книгу...

— Все пути ведут к свиданью. — Люк через комнату улыбнулся Элинор. — А синее платье на Тео правда твое? Я его прежде не видел. — Я — Элинор, — издевательски вставила Теодора, — потому что у меня борода. — Как ты предусмотрительно взяла одежду на двоих, — сказал Люк Элинор. — В моем старом джемпере Тео смотрелась бы куда хуже. — Я — Элинор, — сказала Теодора, — потому что я в синем. Мою любовь зовут на Э, и я люблю ее, потому что она эфемерная. Ее имя Элинор, и она живет эгоистическими мечтами. Теодора вредничает, отстраненно подумала Элинор; она как будто смотрела на них издали и слышала их голоса...