Антон Никитин

У меня часто возникает впечатление, что многие «авторы» Дзена руководствуются несложным «чукотским» правилом: «Что вижу, о том и пою». Несколько примеров: Проезжал мимо автосалона, задумался. Мысли вслух Заехал в автосалон, удивился. Рассказываю подробно Выехал из автосалона, огорчился. Делюсь переживаниями Некоторое время назад я осознал, что не очень понимаю, о чем тут писать. Те статьи, которые волновали меня и казались мне важными, алгоритм платформы показывал сотне человек, после чего показы прекращались. Мне казалось это несправедливым: пост «Рассказываю, какого цвета обои я увидел прошлым летом в пансионате «Близкие дали», набрал тысячи просмотров. Но теперь передо мой блеснул луч надежды, как перед тем очарованным странником, которые на склоне лет узрел нежную — нежную, заметьте, донна Роза — фиалку на озарённом солнцем поле. Вокруг тысячи тем для постов, сотник — для статей, миллионы — для видео. Вот я сижу за компьютером. Уже есть тема для разговора: — Не вредно ли сидеть за компьютером, когда тебе стукнул «полтинник»? (намек на кризис среднего возраста) — Моя клавиатура не отвечала мне взаимностью, и я изменил ей с другой (чувствуете, уже психологически подтекст появился?) — Поднимаю глаза на экран и вижу битый пиксель. Что делать? (расширяем аудиторию за счет компьютерных гиков). Завершить текст по принятой на Дзене традиции можно призывом, стимулирующим читателей проявлять активность: "Поделитесь в комментариях своими впечатлениями от черных букв на белом фоне".

В начале девяностых мама купила дом в деревне. Она туда приезжала летом, иногда на месяц, иногда даже больше, а я радовался, что «хата» в Москве свободна – мне тогда было слегка за двадцать). Иногда я приезжал навещать маму и в какой-то из этих приездов с удивлением увидел фото папы на стене. Мои родители были тогда в разводе уже лет двадцать, и если мама и говорила что-то о папе, то, как правило, чтобы сказать что-то плохое о нем, и заодно обо мне. Точнее, обо мне, а заодно о нем. «Ты такой же, как твой отец!» — это звучало как обвинение, но я никогда не понимал, в чем именно меня обвиняли, потому что никакой конкретики не было. Но слова произносились в такие моменты и с таким выражением, что точно не были похвалой. И вот — его фото на стене. Я хорошо помнил этот снимок, потому что сам сделал его на старенький папин ФЭД, когда мы катались на лодке по Тимирязевсокму пруду. Мне тогда было лет десять. Черно-белый отпечаток формата А4, я сам печатал на увеличителе, который подарил мне отец: папа сидит на носу, его редкие уже тогда волосы развеваются от ветра, на нем светлая рубашка, расстёгнутая сверху на пару пуговиц, а под ней – майка. «Говорят, люди становятся мягче к старости», — объяснила мне тогда мама появление этого фото на стене. Ей тогда было 55. Больше она о папе никогда не говорила, и они никогда не разговаривали.