Истории из прошлого

Эту историю в Урманном Крае рассказывают до сих пор — но рассказывают её не так, как первую. Первую рассказывают у печки, с оглядкой на окно. Эту — только зимой, когда река стоит, и только тем, кто сам кого-нибудь ждёт. Есть у здешних стариков поверье, которое они не объясняют, а просто повторяют, как повторяют «не свисти в избе»: не тоскуй по человеку так, будто его уже нет. Не тоскуй — прилетит. Кто прилетит — не говорят. Отворачиваются и переводят разговор на дрова. Дело было в ноябре, в том самом...

Мне семьдесят три года, и я до сих пор держу на письменном столе компас. Обычный, армейский, с потёртой латунной крышкой. Внуки думают — память о молодости. Это не память. Это проверка. Каждое утро я снимаю крышку и смотрю, куда легла стрелка. Сорок пять лет она ложится на восток. Не на север — на восток. Я менял компасы, я относил их в мастерскую, мне говорили: исправен, товарищ, вы что-то путаете. Я больше не спорю. Эту историю я рассказывал одному человеку, и тот знал её лучше меня. В августе восемьдесят первого года мы, шестеро, три раза выходили на восток от стоянки на ручье Юктэли...

Я никогда не верил собакам больше, чем себе. Пока одна из них не легла поперёк моей лыжни и не сказала мне всё, что нужно было сказать, не издав при этом ни звука. Меня зовут Матвей Гордеев. Мне сейчас семьдесят два года. Зиму с девяносто шестого на девяносто седьмой я провёл один на охотничьем участке по реке Сургуль, на севере Енисейского района, в ста двадцати километрах от ближайшего посёлка. Участок этот достался мне не по праву, а по случаю. Человек, который держал его тридцать лет, в конце октября вышел в эфир не по расписанию, сказал четыре фразы и замолчал...

Эту историю в Урманном Крае рассказывают до сих пор. Рассказывают тихо, у печки, когда за окном уже темно и пихтач стоит за огородами сплошной чёрной стеной. Это страшная история про самое дорогое, что есть у матери, — и всё же здесь её называют доброй. Как такое возможно — поймёте сами, если дочитаете до конца. Урманный Край — деревня в Томской области, за рекой, в той стороне, где кончаются последние поля и начинается урман. Урманом в Сибири зовут глухую тёмную тайгу, пихтовую, еловую, кедровую, ту, что не пускает солнце до земли...

Три ночи подряд я слушал, как старик прощается. Только понял это на третью. Меня зовут Дмитрий. Сейчас мне за пятьдесят, я инженер, живу в Красноярске, у меня взрослая дочь и тихая, в общем-то, жизнь. Но каждый год в мае, когда по телевизору говорят про паводок и ледоход, я выхожу на балкон, слушаю город и вспоминаю речку Сычиху. Туруханский район, май девяносто восьмого. Мне двадцать шесть лет, я молод, самоуверен и убеждён, что всё на свете можно отложить на потом. Через трое суток на высоком яру над разлившейся Сычихой я перестану так думать...