Вера Лисицына

Майю Петровну Никулину в Екатеринбурге знают все. Она пользу- ется всеобщим уважением и как поэт, и как прозаик, и как историк, и как краевед, и как искусствовед, вообще культуролог, и как эссеист, и как библиограф и библиофил, как преподаватель, и как эксперт широчайше- го профиля – от словесности и театра до камнерезного дела и железо- делательного производства (в любом хронологическом направлении: от древнейших времен до нынешних). Многие, и я в том числе, смотрят на Майю Никулину (в узком кругу – просто на Майю) как на чудо...

биобиблиографическую) о Борисе Рыжем – для родителей его прежде всего: они просто помирали от горя, и пришлось занять их этой общей работой над биографией погибшего поэта. И вот книга о Майе. Но книга иного, особого рода: это, скорее, книга Майи о себе, вернее, о своей душе, о своих думах, о своем опыте, о своих радостях, о тревоге, о литературе, об истории, об Урале, о войне и войнах, о друзьях и любимых и многом другом. Книга о Майе Никулиной – это собрание ее монологов, записанных на диктофон (около 50 часов звучания) во время бесед с ней, происходив- ших весной-летом 2010 года...

Ю. К.: А поэзия и музыка не визуализированы, точнее они никогда визуализации не поддадутся, потому что это явление духовное, глубоко проникающее в бытие, в человека, в место в бытии человека и т. д. Да- вайте разработаем стратегию и тактику работы. Нужно сделать книгу раз- говоров с поэтом, где будут и монологи и диалоги, естественно. Чтобы получился такой хороший, майеникулинский кухонный жанр. Этой будет разговор о поэте, разговор о человеке. Есть такие случаи, когда жизнь поэта и поэзия неразрывно связаны...

ление? Ю. К.: Вот ты поэт. Я считаю, что ты прежде всего поэт и в книгах своих прозаических, философских, и в других работах, в статьях и так далее. Как у тебя произошел этот переход, скажем, от поэзии к прозе, от прозы художественной к прозе научной? М. Н.: Нет, научной прозы я не пишу. Это не мое. Я никогда не хо- тела работать в науке. Это не мое пространство, и мне там делать совер- шенно нечего. Ю. К.: Почему ты в стихах не написала «Камень. Пещера. Гора»? У тебя ведь нет этого в стихах. М. Н...

не перекрыть. Вот сколько бы кто бы ни кричал, это не перекрыть. Ю. К.: А Бродский русский поэт? М. Н.: Европейский. Ты знаешь, я тебе скажу, еще когда Бродский ходил напечатанный на папиросной бумаге… Ю. К.: Ты мне давала, он не произвел никакого впечатления. М. Н.: Я тогда сказала: «Уверяю вас, этот человек уедет». Как только он начал расширять свое поэтическое пространство не за счет нутра, – то, что мы говорили про Виктора Некрасова, – а за счет излишних красот и слов, совершенно стало понятно, что он это отработает реально...

ней без интервалов печатались стихи. Обратного адреса никогда не было. Лист нужно было немедленно уничтожить и немедленно перепечатать, потому что по почерку машинки – у меня у самой были такие неприят- ности – можно было вычислить владельца. Так вот я собирала Мандельштама, переплетала, и, когда вышло пер- вое американское издание Мандельштама и попало ко мне в руки, пере- снятое на фотоаппарате, знаете, что меня потрясло? Мое собрание раз- нилось от того на восемь стихотворений. То есть здесь было практически все...

это сербы. Понимаешь, в них есть воинственное, орлиное. Это первое. Второе. Юр, ну ты же помнишь историю Великой Отечественной войны: 22 с фашистами сражались только Советский Союз и Югославия в лице сер- бов. Там были всякие события, всякие темные стороны. Только сербы. Сербский поэт, которого я много переводила, мне однажды сказал: «Ну, я, Майя, уже вообще не знаю, что я написал, а что – ты». Потому что он сам партизанил. Ю. К.: Это Цирилл Злобец? М. Н.: Да, он очень интересный был. Ю. К.: Ему сколько лет? М...

М. Н.: Ну Анненский… Анненский это, надо сказать, вообще со- вершенно уникальная фигура, которая отдельно стоит в нашей поэзии. Ни на кого не похож. Обычно, скажем, если говорим о поэте, то в какой- то мере, какие-то истоки призрачно или точно, или неточно уловить мож- но. А он… Если говорить о поэзии, которая перед ним стояла, то тут надо учитывать потрясающий момент: после Некрасова, поэтов некрасовской 25 школы, которые положили себя под тенденцию, как под танк, поэзия была просто разрушена. Она была просто разрушена...

Ю. К.: Слушай, а Белый? М. Н.: Ой… Ю. К.: Ведь его же и Мандельштам ценил и считал… М. Н.: Как тебе сказать… Если мне дадут лист и попросят подпи- сать, что Белый – гений, я скажу: дайте, где подписать? И подпишу не- медленно. Я с этим готова согласиться. Ю. К.: Но ведь у него плохие стихи. М. Н.: У него есть несколько хороших… Ю. К.: У всех есть… М. Н.: «…в волнисто-седом парике, / в лазурно-атласном камзоле, / с малиновой розой в руке…» 13 Это же, в общем-то, такой детский сон. Это Сомов. Это просто картинки Сомова...

М. Н.: Когда Александр Невзоров, такой супермужик, по телевизору выступал, у него спросили: «Как вы думаете, кто сильнее, мужчина или женщина?» Он сказал: «Ну, конечно, женщина». Ю. К.: Конечно, женщина. М. Н.: Так вот, об этом я и говорю: ей практически делать в литера- туре нечего. Мужчина сделает все. Ю. К.: А вот Цветаева? М. Н.: Ну, и Цветаева тоже женщина в литературе. Ю. К.: Эта позиция, с одной стороны, облегчена, потому что ты – женщина. С другой стороны, она гибельна. Потому что женщине прихо- 31 дится эту облегченность преодолевать, доказывать, что ты не облегчен- ная...