Ксения Ефремова

Повыше, может? – Я не могу управлять своим ростом, – отрезала я, пытаясь вытянуться на лишнюю пару дюймов. Впрочем, это не помогло бы. Он нависал надо мной, и мне пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза. Он рассмеялся, хотя я понятия не имела из-за чего. Что смешного в моем росте? Его громкий, искренний смех разнесся по залу, где успела воцариться тишина. Это был нездешний смех. И сам он был не из нашего числа, со своими пухлыми губами, которые ухмылялись в неподдельной радости. Собравшись уйти, я шагнула в сторону, но он поймал меня за руку. Несколько рибутов так и ахнули. Никто и никогда не прикасался ко мне...

Сама Перезагрузка была всего лишь измененной реакцией на вирус КДХ. Этот вирус погубил большинство людей, однако на некоторых – сильных и молодых – он повлиял иначе. Перезагрузиться могли даже те, кто умер от других причин, но когда-то переболел инфекцией, вызванной КДХ. Вирус перезапускал организм после смерти и делал его более крепким и выносливым. Но также – более холодным и бесчувственным. Злым подобием тех, кем мы были раньше, – так говорили о нас люди. Большинство предпочитало умереть безвозвратно, чем стать перезагруженным «везунчиком». Охранники приказали салагам сесть. Те подчинились мгновенно, благо успели узнать, что за неповиновение заработают пулю...

Однако в возрасте двенадцати лет, очнувшись в больничной покойницкой через сто семьдесят восемь минут после смерти, я закричала. Я кричала, когда меня клеймили штрихкодом, личным номером и моим человеческим именем – Рен Конноли. Кричала, когда заперли в камеру, когда препроводили в челнок, когда поставили в строй с другими бывшими, тоже размертвленными детьми. Я кричала, пока не прибыла в здание КРВЧ – Корпорации развития и возрождения человечества. Там мне сказали, что я умру, если не перестану кричать. Вести себя как дитя человеческое – значит умереть. Неподчинение приказам тоже означало смерть...

Вдоль черного, без единого окна, челнока тянулся ряд небольших сидений. Я уселась на одно из них, откинулась назад и пристегнула ремни. Украдкой глянула на остальных рибутов, но все они по-прежнему скорбно взирали на Тома Сорок пять. Одна даже смахнула слезу, размазав по щеке грязь и кровь. Малые номера часто ревели. Наверное, Сорок пять тоже плакал. Чем меньше времени бываешь мертв до Перезагрузки, тем больше остается человечности. Я была мертва сто семьдесят восемь минут. Я не плакала. Леб прошел в носовую часть челнока, взялся за створку приоткрытой двери и заглянул внутрь. – Готовы, – объявил он офицеру-пилоту...

Я сорвалась с грунтовой дороги и свернула в какой-то переулок, где так нестерпимо воняло сыростью и помойкой, что меня едва не вывернуло наизнанку. Сделав глубокий вдох, я задержала дыхание, чтобы хоть как-то оградиться от миазмов трущоб. Впереди показался Сорок пять. Он пулей миновал переулок; его черные брюки были разорваны, и лоскуты хлопали по тощим ногам. За ним тянулся влажный след – похоже, кровавый. Я выскочила на улицу и обогнала его. Бежавший впереди человек оглянулся на топот моих ботинок. Этот не кричал. До поры до времени. На выбоине он споткнулся, выронил нож, и тот с лязгом запрыгал по мостовой...